Пламенев. Дилогия (СИ) - Карелин Сергей Витальевич

– Публичная библиотека. Две улицы прямо, потом налево. Каменное здание с колоннами. Не промахнетесь.

Оно оказалось невысоким, солидным, с потрескавшимися ступенями. Внутри пахло старым деревом полок, вековой бумажной пылью и особой, густой тишиной, которая давила на уши после уличного гама. Пожилая женщина в строгом платье за высокой конторкой из темного дерева подняла на меня глаза без особого интереса.

– Вам что?

– Книги по арифметике, – сказал я. – Для начинающих. Самые основы.

После того как мне за три рубля оформили читательский билет, она вышла из‑за стола и проводила меня, шаркая туфлями, между бесконечными стеллажами до дальнего угла.

«Счет для самых маленьких», «Задачи для начальной школы», «Основы исчисления».

Я взял самый толстый сборник задач, нашел свободный деревянный стол у высокого окна, через которое лился рассеянный свет, и открыл его. Цифры. Колонки цифр. Задачи на сложение и вычитание.

Все то, чему нас учил староста в деревенской школе урывками, между рассказами о том, как разводить огонь без огнива и как не дать Зверю учуять свой запах. Но здесь, на пожелтевших страницах, это было изложено системно и ясно: правило, пример, задача для решения, ответ в конце. Никакой лишней воды. Причем то, что нам объяснял староста, было в лучшем случае половиной книги, а то и меньше. Потом шли умножение и деление, дроби, какие‑то проценты…

Я начал читать. И случилось странное. Я и в школе неплохо учился, но то, что раньше требовало хоть каких‑то усилий, чтобы уложить в голове, заставить цифры складываться в правильном порядке, теперь приходило само.

Правила, логические цепочки – я видел их сразу, как будто кто‑то стер туман с моего мышления. Прочитав правила и посидев несколько минут, разбираясь, приступил к задачам и начал решать их одну за другой. Сначала простые, потом посложнее; проверял ответы в конце учебника – почти не ошибался.

Глядя на страницы, где цифры складывались в идеально понятную схему, я вспомнил слова Звездного, когда он объяснял мне эффект очищения белым пламенем. Говорил о несовершенствах, о постороннем, о том, что мешает, и о том, что его огонь Духа все это выжжет начисто.

Видимо, мой мозг, моя способность мыслить, учиться – тоже были частью того, что очистилось. Белое пламя не сделало меня всезнающим гением: некоторые моменты все еще приходилось долго обдумывать и по несколько раз возвращаться к правилам. Но оно расчистило путь для познания.

Я провел в библиотеке весь день, пока работница не начала поглядывать на меня и на большие настенные часы. Потом вернулся на следующий. И еще на один.

Брал уже не только арифметику, но и простейшие, потрепанные учебники по географии нашего края, по скудной истории заселения этих мест, по основам механики (как работают рычаги, блоки, простые машины), по грамматике, медицине.

Все, что считалось базовым, обязательным знанием для городского ребенка, которому предстояло стать ремесленником или конторщиком. Деревенская школа с ее маленькой библиотекой и рассказами о Зверях казалась теперь убогой пародией на образование.

Я читал, впитывал сухие факты, складывал разрозненные обрывки знаний о мире в целостную, пусть еще очень простую и плоскую, картину. Это было почти так же увлекательно, как‑то первое, пьянящее ощущение Духа в животе. И чувствовалось таким же необходимым.

А вечером третьего дня Пудов, ворвавшись в квартиру с лицом, сияющим, как медный таз, и пахнущий ветром и дешевым вином, хлопнул меня по плечу и выпалил:

– Все, родной! Договорился! Третий бой через четыре дня. Готовь кулаки!

Глава 18

Мой третий бой проходил в том же заброшенном цеху, что и второй. Толпа собралась еще больше: зрители стояли вплотную друг к другу, образуя живое кольцо.

Их глаза, ловящие отблески факелов, смотрели на меня цепко, оценивающе. Они уже не просто ждали зрелища – они ждали подтверждения. Продолжения спектакля, где я должен был сыграть свою роль.

И вот с противоположной стороны круга вышла она. Объявили просто: «Ольга». Никакой клички. Не мужчина‑гора, не сухой боец, а женщина.

Невысокая, даже миниатюрная, в простом сером тканевом комбинезоне, облегающем худое, почти хрупкое тело. И это тело сразу бросилось в глаза. Но не силой или красотой, а какой‑то… изношенностью.

Лицо бледное, восковое, с резкими синеватыми тенями под глубоко посаженными глазами. Щеки ввалились, скулы выступали острыми углами, будто ее долго не кормили. Губы были бледными, тонкими.

Она выглядела не бойцом на пике формы, а человеком, только что поднявшимся с постели после тяжелой болезни. В ее позе не было вызова, только сосредоточенная, усталая собранность.

Но когда я скользнул по ней духовным зрением, стало понятно, что это будет очень непростой бой. Ее Вены пульсировали Духом – мощным и густым, но каким‑то беспокойным, словно тоже больным. Эта мощь не соответствовала ее внешности. Никак.

На секунду мелькнула мысль: может, этот болезненный вид – следствие нечеловечески суровых тренировок? Изнурительный режим, голодовка для веса? Или она просто сегодня плохо себя чувствует, но вышла из‑за денег?

Я отбросил сомнения. Неважно. Важен только бой, здесь и сейчас. Я встал в свою привычную стойку, сконцентрировав тепло Крови в конечностях, готовясь к скорости, к резким перемещениям.

Тот же костлявый судья в свитере поднял руку и резко свистнул. И Ольга взорвалась. С места. Без подготовки, без проверки моих возможностей.

Она рванула, как волчица, с которой внезапно сняли цепи. Первый удар, хлесткий, прямой, пришелся мне в грудь так быстро, что я едва успел подставить предплечье.

Боль ударила по кости. Поразила не столько сила удара, сколько его ярость. Бешеная, неконтролируемая, словно за каждым движением стояла личная ненависть.

Но уже через пару секунд я увидел, что эта ярость управляема. Она не молотила наугад. Она работала.

Короткий, обманный выпад вперед, резкое движение корпусом вправо – и тут же низкий скользящий удар по внешней стороне моей ноги, от которого я едва успел отпрыгнуть, почувствовав резкую щемящую боль в мышце.

Она уворачивалась от моих ответных прямых какими‑то угловатыми, неестественными движениями, будто ее суставы работали с другой амплитудой. И все это – с тем же лихорадочным, неспокойным блеском в темных глазах.

Это был настоящий вызов. Во мне вспыхнул не просто холодный расчет, не желание победить и получить деньги, а настоящий азарт.

Я перестал искать возможность быстрого, красивого нокаута. Я парировал ее атаки, пробовал контратаковать в просветы, изучал ее ритм, который был сбивчивым, рваным, но оттого непредсказуемым и опасным. И я получал от этого огромное удовольствие – от необходимости постоянно думать, реагировать на нестандартное, чувствовать настоящую, острую угрозу.

Но постепенно, через минуту, может полторы, что‑то стало меняться. Сначала я заметил это по звуку. Мое дыхание оставалось ровным, глубоким, легкие работали как меха. Ее же, и без того учащенное, сбивчивое, стало срываться на какие‑то короткие хриплые вздохи, будто в легких не хватало места для воздуха.

Потом – по свечению ее Вен в моем зрении. Оно начало набухать. Пульсировать еще более неровно и болезненно. Будто кто‑то изнутри подкачивал туда свежую порцию энергии, и эта энергия была едкой, нестабильной. И с каждой такой пульсацией ее удары менялись.

Тот самый хлесткий прямой удар, что я уверенно парировал в начале, теперь, пролетая ту же дистанцию, пробивал мою защиту с глухим стуком, отбрасывая руку и оставляя тупую, разлитую боль.

Ее движения, еще сохранявшие следы первоначальной техники, становились все более размашистыми, дикими, топорными. Но скорость роста их силы была выше, чем скорость падения техничности.

Я начал отступать. Сначала на шаг, чтобы перевести дух, потом на два, потому что она теперь атаковала не только быстро, но и грубо давила массой.