Пламенев. Дилогия (СИ) - Карелин Сергей Витальевич

Пришлось перейти от обмена ударами и поиска лазеек к глухой, концентрированной обороне. Ее кулаки молотили по моим сведенным в щит предплечьям, и с каждым таким ударом в костях, и мышцах гудело и вибрировало все громче.

В голове пронеслось воспоминание о том, что Пудов рассказывал про пилюли Зверя. Что они временно прибавляют энергии в Венах, прибавляют силы, но губят и Вены, и здоровье.

Вот оно. Прямо передо мной. Она не тренировалась до изнеможения. Она травила себя. Уж не знаю, добровольно или по чьему‑то принуждению – это было не так важно.

Сейчас эта ярость допинга вырывалась наружу, сметая остатки техники. Она рвалась к победе любой ценой, сжигая себя изнутри, превращаясь в одно большое, пульсирующее оружие. А я, решив потянуть время, получить удовольствие от сложного боя и изучить противника, попал под самый пик этого нарастающего шквала.

Ее кулак пролетел в сантиметре от виска, и я не только увидел, как он мелькнул, но и почувствовал, как взметнувшийся от него ветерок обжег кожу – сухой и горячий, как дыхание печи. Инстинктивно отскочил еще на шаг назад, и мои пятки уперлись во что‑то твердое и неподатливое – в ногу какого‑то зрителя, который не успел отодвинуться.

Пространство заканчивалось. Кольцо из тел сомкнулось. Следующий удар, такой же размашистый, безумно сильный и, что важнее, неизбежный из‑за отсутствия места для маневра, я уже не смогу полноценно принять на блок.

Руки немели от предыдущих ударов, предплечья горели, будто по ним били железным прутом. Тепло Крови Духа, хоть и затягивало микротравмы, не успевало за нарастающим, сокрушительным напором. Оно было как вода, льющаяся на раскаленный металл.

Она уже заносила руку для очередного удара, ее Вены под тонкой кожей пылали алым, неровным пожаром, выплескивая энергию, которой у такого истощенного тела быть просто не должно.

Логика подсказывала простой расчет: такой мощный допинг не может длиться долго. Но хватит ли у меня времени, чтобы она выдохлась первой?

Судя по ее расширенным невидящим зрачкам, по свисту в горле, по этой неестественной, нечеловеческой ярости, с которой она наступала, – нет. Она сожжет свои Вены дотла, превратит их в обугленные нити, но раньше, чем это случится, разнесет мне кости и разорвет мышцы.

Значит, стандартная логика не работает. Нужно сломать не ее силу, а ее ритм. Этот бешеный, но предсказуемый в своей монотонности натиск.

Она ждала, что буду и дальше отступать и закрываться. Ее допинг подпитывал именно эту уверенность. Значит, я перестану отступать.

Она рванулась вперед, ее правый кулак понесся мне в лицо по той же дуге, что и предыдущие, размашисто, с убийственной силой, но без фантазии.

Вместо того чтобы подставить онемевшие руки, я сделал встречное движение головой. Не уклонился в сторону, а вжал подбородок в грудь, напряг шею до каменной твердости и подставил под ее удар лоб – самую крепкую кость.

Удар вмазался в него с глухим, сочным, костяным стуком. В глазах вспыхнули и поплыли белые звезды, искры, весь мир на секунду превратился в ослепительную вспышку.

Но шея не сломалась, позвонки не хрустнули. Череп выдержал.

Ее рука, по инерции летевшая вперед, отскочила, будто ударившись о камень, кисть неестественно дернулась. Она на миг, крошечный обрывок секунды, потеряла равновесие, в ее бешеном, застывшем взгляде мелькнуло недоумение. Атака прервалась.

Этого мига хватило. Я рванулся на нее, врезаясь в ту зону, где ее длинные, размашистые удары были уже бесполезны. Левый кулак вонзился ей под ребра, в мягкое место между костями, прежде чем она успела опустить руки для защиты или отпрянуть.

Она ахнула – коротко, резко, воздух вырвался из ее легких со свистом.

Я не дал опомниться, не дал вдохнуть.

Правый, прямой и жесткий, – точно в солнечное сплетение. Она согнулась, инстинктивно закрываясь. Левый, уже не прямой, а короткий, взрывной апперкот, – в подбородок, заставив ее голову откинуться назад, а рот приоткрыться.

Мои удары не обладали той же бешеной, допинговой силой, что у нее. Но я атаковал часто, жестко, точно и экономно. Каждый удар был привязан к ее инерции, к попыткам вырваться, оттолкнуть меня.

Я засыпал ее градом ударов, не давая отдышаться, не давая собраться, встряхнуться для нового мощного замаха. Она отбивалась, но ее движения стали паническими, отрывистыми, лишенными прежней дикой уверенности.

Потихоньку, шаг за шагом, я теснил ее обратно в центр круга, а потом и за его пределы, потому что зрители, видя, что драка движется на них, расступались, образуя вокруг нас новый неустойчивый периметр.

Я прижал ее спиной к холодному, шершавому камню стен цеха. Пути для отступления не было. Сзади – камень, впереди – я.

Она попыталась рвануться влево – мой кулак ждал ее, встречая висок. Глухая отдача прошла по руке. Она попыталась, не отрываясь от стены, ударить снизу, в пах, – я поймал ее руку и ударил головой вперед, костью лба в переносицу.

Хруст, хлюпающий звук. Ее защита, и так уже дававшая трещины, рассыпалась окончательно. Теперь она просто закрывалась, сжавшись, прикрывая голову согнутыми руками, а я методично, без злобы, но и без капли жалости, долбил по ее рукам, по корпусу, по бедрам – по всему, что было открыто.

Каждый удар вдавливал ее в стену, заставлял вздрагивать всем телом. Ее серый комбинезон потемнел от пота, на руках, где кожа была тоньше, проступили сине‑багровые синяки. А свечение ее Вен в моем внутреннем зрении начало мигать – неровно, судорожно, как гаснущая лампочка. Видимо, энергия допинга иссякала, оставляя после себя пустоту, физическую разруху и боль.

Последним ударом, который я смог выжать из уставших мышц, был прямой в грудь, чуть левее центра. Все, что оставалось у меня в тот момент: не дикая сила, а остаток инерции и холодная точность.

Костяшки, уже стертые в кровь, встретили ее грудную клетку, а затем я замер. Все ее тело, до этого хоть как‑то напряженное в последней, отчаянной попытке сопротивления, обмякло разом.

Оно сползло по шершавой стене, покрытой сетью трещин от отголосков моих ударов, на пол, оставляя на камне темную полосу от пота и, возможно, крови.

Тишина повисла на мгновение, а потом взорвалась оглушительным, нестройным гулом: крики, свист, возмущенные и восторженные выкрики перемешались в один рев.

Я стоял над телом Ольги, дыша рвано, чувствуя, как по лицу, по щеке, стекает что‑то теплое и соленое – кровь из рассеченного лба, где ее кулак все‑таки достал меня. В ушах гудело от того самого удара головой в кулак, но мысли под этим гулом были ясными.

Нужно действовать, пока толпа не опомнилась. Я быстро присел на корточки перед Ольгой. Ее глаза были закрыты, веки подрагивали, грудь под комбинезоном почти незаметно вздымалась.

Я провел руками по грубой ткани – она была влажной, липкой от пота и теплой от тела. Левый нагрудный карман слегка выпирал. Он застегивался на маленькую металлическую пуговицу. Я щелкнул ее ногтем, и что‑то внутри звякнуло о жесть.

Нащупал и вытащил маленькую, плоскую жестяную коробочку. Крышка приоткрылась на мгновение от моего движения. Внутри, на потертой бархатной подкладке, тускло поблескивали, отражая факельный свет, три небольшие темно‑коричневые, почти черные гранулы.

Я тут же захлопнул ее, сунул за пояс своих шорт, под плотную ткань, где она холодным пятном прижалась прямо к коже живота. Пудов с очередными восторженными комментариями уже продирался ко мне сквозь толпу.

Когда волнение толпы утихло, Пудов забрал наш выигрыш, а я переоделся, мы покинули склад и двинулись в сторону дома. Пудов с довольной ухмылкой вспоминал наш с Ольгой бой, то, как это выглядело со стороны, продолжая осыпать меня комплиментами, в конце концов дойдя до того, что назвал гением уличного боя.

Я просто слушал, ничего не говоря, в теле разливалась приятная усталость, на которую накладывалось не менее приятное тепло от работы Крови Духа.