Пламенев. Дилогия (СИ) - Карелин Сергей Витальевич

Каблук ботинка встретил что‑то мягкое и податливое – внутреннюю часть бедра или пах. Раздался сдавленный, болезненный стон, и атака сзади сорвалась: я услышал, как там споткнулись и ругнулись сквозь зубы.

Откатился от тощего, который лежал, обхватив горло обеими руками и давясь беззвучным кашлем, встал на ноги одним плавным движением. Последний стоял в трех шагах, согнувшись и придерживаясь ладонью за верхнюю часть бедра. Его лицо было перекошено от боли и немой ярости. Первый все еще лежал, свернувшись калачиком, и тихо постанывал.

Последний выпрямился, превозмогая боль, когда увидел, что я смотрю не отводя взгляда прямо на него. В узких глазах мелькнула быстрая оценка и следом за ней нерешительность.

Наверняка он оценил ситуацию. Один его товарищ выведен из строя надолго, второй подавлен и не боеспособен, а я стою перед ним, дышу ровно, без следов одышки или усталости после этих тридцати секунд жестокой, приземленной схватки. Он сделал шаг назад чисто инстинктивно.

– Вали‑вали, – сказал я тихо, но так, чтобы меня услышали. – Пока можешь.

Он посмотрел на своих товарищей, на меня, сглотнул сухо. Потом медленно, не поворачиваясь ко мне спиной, стал отступать. Тощий, откашлявшись, пополз на четвереньках к своему лежащему товарищу, не глядя в мою сторону.

Я повернулся к Пудову. Гриша стоял там же, где и был, прижавшись спиной к шершавой кирпичной стене. Его рот был приоткрыт, глаза, казалось, вот‑вот вылезут из орбит.

– Идем, – сказал я и пошел в сторону, противоположную той, куда отступал последний бугай. В сторону относительного света и шума далеких улиц.

Через мгновение я услышал за спиной торопливые, спотыкающиеся о неровности шаги – Гриша догонял, стараясь идти как можно ближе ко мне.

Он не отступал от меня ни на шаг всю дорогу. Его тяжелое, свистящее дыхание было громче наших шагов по булыжнику.

– Саш… – выпалил Гриша, едва мы свернули в более‑менее освещенный проезд и он перевел дух. – Что это было? Ты… ты три штуки заглотил! Три! У тебя же Вены должны были взорваться, как перегретый котел! Я видел, как одна такая сводила с ума здорового мужика на неделю! А ты… ты встал, поделал какую‑то зарядку и уделал всех троих. И побочек никаких не видно!

Я шел, глядя на свою тень, то укорачивающуюся, то вытягивающуюся в черную нитку. Правда, очевидно, все еще была под запретом. Но и на полное вранье он не купится. Нужна полуправда, обернутая в туман.

– Сам не понял, – сказал я, и голос прозвучал спокойнее, чем ожидал. Пожав плечами, добавил: – Отчаялся. Подумал, пусть лучше взорвется, чем они нас там в темном переулке прибьют. Без свидетелей.

– Но ты не взорвался! – он почти кричал, хватая меня за рукав поношенной куртки. Его пальцы дрожали. – Ты… ты прорвался! Я видел! У тебя аж пар изо рта пошел – белый такой! И эти движения… плавные, странные… это что, секретная техника? Тебя такому где учили?

Вот здесь нужно было ступать особенно осторожно. Одно неверное слово – и он начнет копать.

– Нет. Это просто… чтобы собраться. Как медитация. Помогает не паниковать, когда страшно. Нашел в старой книжонке еще в деревне, картинки там были. Думал, ерунда. Потом попробовал – вроде помогло. Но ты прав: с этими пилюлями я прорвался на позднюю стадию. Может быть, у меня предрасположенность такая, что пилюли не вредят.

– Тело вроде как особенное? – Гриша повторил, и в его голосе зазвучало сначала недоверие, а потом – упрямая попытка втиснуть необъяснимое в знакомые рамки. – Не знаю, но после увиденного готов поверить. Все‑таки бывают всякие чудеса на свете. Ну и ладно. Черт с ним. Главное – живы. И даже не покалечены. А это, поверь, большая удача.

Мы уже подходили к его дому. Он покопался в кармане, достал связку ключей, щелкнул замком, толкнул дверь. Лампочка осветила его задумчивое, но уже более спокойное лицо.

Страх и растерянность постепенно вытеснялись привычным деловым расчетом. Он сбросил потрепанную куртку на гвоздь у двери.

– Слушай, Саш, раз уж на тебя эта дрянь так… удачно действует… – он начал, подбирая слова, глядя куда‑то в сторону, на пятно сырости на стене. – Эти пилюли… я могу достать. Нечасто, осторожно. Знакомый есть у фармацевта на складе. В общем, получится. Но они… они дорогие. Очень.

Я прислонился к косяку, скрестил руки. Это был практический вопрос, а с такими я справлялся.

– Сколько?

– Одна штука – рублей десять, не меньше. А то и пятнадцать, если качественная, со Зверя посерьезнее. – Он посмотрел на меня странно, будто сам не верил в то, что говорил. – Раз уж ты ими не гробишь себя впустую… может, стоит вложиться? Твою долю с выигрышей можно пустить на это. Сила будет расти, бои станут легче, выигрыши – больше. Круг замкнется.

Я кивнул. Сам хотел предложить нечто подобное. Деньги мне были нужны только для двух вещей: еды и продвижения вперед. Пилюли и были продвижением. Пусть и суррогатным, но лучше, чем ничего.

– Согласен. Покупай. На мою долю. Всю, что сверх необходимого на еду и минимальный досуг.

– Договорились, – Гриша удовлетворенно хмыкнул, потерев ладони. – И насчет паспорта… я обещал. Сделаю. Бесплатно. За то, что ты не бросил и этих козлов раскатал. Это… это я ценю. Не каждый бы на твоем месте стал за какого‑то Пудова ввязываться. – Он помолчал, отвернулся, будто смутился своей искренности. – Но время нужно. Недели две, а то и три. Бумаги, печати… И нужно там одного знакомого в паспортной конторе напрячь, чтобы он глаза закрыл на отсутствие документов о рождении. Дело тонкое.

– Не тороплю, – сказал я ровно. – А насчет Червина? Ты говорил, что…

– Да, говорил… – Он потер переносицу, тяжело опустился на диван. – Слушай, прямо к нему, в кабинет, я тебя не проведу. У меня таких связей нет. Червонная Рука – серьезные ребята, к тому же после того, как пару лет назад их едва не вырезали, они теперь очень осторожничают. Но они любят силу. И азарт. И деньги. У них свои подпольные бои есть. На уровень выше наших. Там и ставки другие, и публика… посерьезнее. Туда попасть – целая история. Нужно или быть своим, или иметь бешеную репутацию. Туда даже мастера с Духовным Сердцем иногда заглядывают. Понимаешь, какой уровень? Вот если ты туда прорвешься, заявишь о себе по‑крупному… тогда шанс привлечь внимание самого Червина появится. Он иногда на такие поединки заглядывает, говорят. Я узнаю. Как найду лазейку – скажу. Пока что работаем по старой схеме, нарабатываем имя и капитал.

Я кивнул. Григорий Пудов не походил на человека, который был готов врать о том, что что‑то делает, только чтобы меня удержать. А если дело двигалось, то мне было не так важно, с какой скоростью.

Две недели пролетели под аккомпанемент глухого стука кулаков о плоть, хруста костей, приглушенных вскриков. И металлического привкуса пилюль на языке, который я чувствовал еще долго после того, как проглатывал их.

Четыре боя. Первые два – противники уровня Саликова или Ольги без учета допинга. Для меня средняя стадия Духовных Вен уже стала пройденным этапом, но сражаться было необходимо. Как минимум ради денег на пилюли.

Я не изобретал ничего нового. Я наступал. С первого же свистка судьи – шаг вперед, удар правой в корпус, еще шаг, короткая серия. Не давая опомниться, не давая выстроить плотную защиту или продумать контратаку.

Они отступали, пятясь по скользкому каменному полу, пытались контратаковать, чтобы остановить меня, но мой темп был неудержимым, как поток. Найденный стиль, если так можно было назвать постоянный, безостановочный прессинг, работал безотказно. Тем более с учетом перевеса в силе.

После второго такого боя, когда я вытирал окровавленные, содранные костяшки о грубую ткань шорт, кто‑то из толпы, мужик с хриплым басом и сизым носом, крикнул сквозь смех:

– Огонь, а не парень! Огонек!

Прозвище прилипло мгновенно, подхваченное десятком глоток. «Огонек! Дай ему, Огонек!» Гришка, подсчитывая в углу выигрыш – мятые бумажки и звонкую мелочь, – фыркнул, довольный: