Пламенев. Дилогия (СИ) - Карелин Сергей Витальевич

– Александр Пламенев, Огонек. Звучит. Запоминается.

Два последних боя были тяжелее. Противники были на поздних стадиях Вен – я видел это внутренним зрением. Они не паниковали от моего напора.

Первый, долговязый, с длинными и тонкими как плети руками, сразу начал работать на дистанции. Он бил джебами, острыми и точными, стараясь держать меня на расстоянии вытянутой руки.

Я двинулся внутрь, принял пару ударов по плечам, предплечьям и тут же врезался в него всем телом, сбивая с ног. После чего вернулся к своей тактике с прессингом короткими, тяжелыми ударами в корпус, пока он не выдохнул хрипло: «Хватит!»

Второй попробовал бороться. Вообще, захваты вроде как были запрещены, но судья не спешил его остановить, толпе так было только интереснее, а я не собирался отказываться от возможности испытать себя против другого стиля боя.

Он рванулся в клинч, схватил меня за руки, пытаясь прижать, чтобы лишить преимущества в ударе. Я выкрутился, не давая сомкнуть захват, ударил головой в переносицу, что с учетом моего роста было крайне удобно, потом заехал коленом в бедро, раз уж о правилах все забыли.

Стиль оставался тем же – чистая, неостановимая агрессия, давление, отказ от сложной обороны в пользу непрерывной, удушающей атаки. Это выматывало меня самого, но и результат давало. Я выигрывал. Каждый раз.

Между боями дважды выбирался за город. Через полчаса‑час подзываний свистом из чащи, ломясь по палой хвое, выскакивал Вирр. Он рос не по дням, а по часам, становясь все больше похожим на настоящего взрослого волка, притом что ему было всего пара месяцев от роду. Черная шерсть лоснилась на редком солнце, мышцы играли под кожей.

Мы охотились: я показывал ему след, он мчался вперед. Я тренировал его простым командам – сидеть, лежать, идти следом, ко мне. Он учился пугающе быстро, его золотистые умные глаза смотрели на меня с безграничным доверием и сосредоточенностью.

Эти часы в лесу были глотком другой жизни, где пахло хвоей, сырой землей и свободой, а не дешевым табаком, человеческим потом и городской гнилью.

А еще были пилюли. Гриша приносил их раз в несколько дней – одну, реже две. Я глотал их, запивая водой из кружки, и сразу начинал цикл практики.

Эффект был тот же, что и в темном переулке после драки: не огромный объем, а плотная, жгучая концентрация. Острый, почти болезненный поток, который прожигал себе путь через привычные маршруты Духа, заставляя тело отзываться новыми гранями силы.

За эти две недели, даже с учетом довольно редких приемов, я пробился через тринадцатую позицию второй главы. И не чувствовал никаких побочных эффектов, о которых с таким страхом говорил Гриша, – ни ломоты в теле, ни тумана в голове. Только легкая тошнота сразу после приема, которая исчезала после первого же полного круга поз.

И вот однажды вечером, вернувшись с пробежки по пустынным задворкам района, я застал напарника (наверное же можно так его назвать после всего, пройденного вместе?) сидящим за столом с торжественным выражением на лице. На столе перед ним лежал небольшой конверт. Услышав мои шаги, он кивнул на стул.

– Садись.

Я сел, стул жалобно скрипнул.

Мне молча протянули конверт. Внутри лежала небольшая книжечка в темно‑зеленой кожаной обложке. Я открыл ее. На первой странице, под гербом Империи – двуглавый орел, сжавший в лапах меч и скипетр, – стояли печать паспортной конторы города Мильска, размашистая чернильная подпись какого‑то чиновника и мое имя, аккуратно выведенное каллиграфическим почерком.

– Паспорт, – сказал Гриша, наблюдая, как я вожу пальцем по буквам. – Не подделка. Настоящий. Просто… данные в него внесены на основе бумаг, которых никогда не было. Чистая бюрократическая магия. Пока какой‑нибудь сухарь из архива не решит покопаться в старых метриках – а кому это нужно? – все чисто. Ты легален.

Я взял книжечку в руки, ощутил ее вес. Бумага внутри была плотной, шершавой, желтоватой на краях. Я прочитал: «Пламенев Александр Александрович. Место рождения: село Подгорное, Мильский уезд. Дата рождения: 10.11.1027. Возраст: семнадцать лет».

Отчество свое я ему не сказал, так что он, не думая долго, просто вписал мое же имя. По этим документам уже через месяц мне должно было исполниться восемнадцать.

Этот маленький, невзрачный предмет вдруг показался очень тяжелым, но вместе с тем мне самому придал какой‑то непривычной легкости. Он не делал меня другим человеком. Но он делал меня существующим. Легальным. Официальным.

У меня больше не было необходимости прятать глаза, проходя мимо стражников у ворот, или внутренне сжиматься при любом вопросе о документах.

– Спасибо.

– Не за что, – отмахнулся Гришка, но я видел, как уголки его рта дрогнули в скупой довольной улыбке. – Рассчитались. Ты свое сделал, я – свое.

Прошла еще неделя. Тренировки – отработка ударов по воображаемому противнику, растяжка, бесконечные циклы поз. Пилюля, принесенная Гришей. Рутинная проверка паспорта у ворот, невероятно удачно случившаяся только после того, как я этот паспорт получил. Странно, но до этого у меня его ни разу не спрашивали. Невыспавшийся стражник даже не взглянул на мое лицо. Просто просмотрел документ, услышал звяканье монет за вход и кивнул, отворачиваясь. Жизнь вошла в узкое, но понятное русло.

И вот однажды утром, стоя на кухне и готовя на плите себе яичницу, я услышал звук повернувшегося в замке ключа.

– Договорился! – выдохнул Гришка с порога. – Не без труда. Не без нервов. И не без вливания порядочного куска нашего общего запаса в нужные, очень жадные карманы. Но договорился.

Он подмигнул мне, входя на кухню. В глазах читалась усталость, но и азартная искорка.

– Через пять дней. Бой. У Червонной Руки. Мы идем по приглашению.

Глава 20

Мы пришли к одноэтажному приземистому трактиру на самой границе Каменного квартала. Здание было сложено из темного, закопченного кирпича, окна наглухо закрыты ставнями.

Вывеска – скрипучая, с потрескавшейся краской, изображавшая не то бочку, не то колоду, – монотонно поскрипывала на ветру.

Из‑под тяжелой дубовой двери лился тусклый желтый свет и доносился смазанный гул голосов, смех и звон стекла. Ничего особенного – таких заведений в этом районе было десятка два.

– Здесь? – спросил я, оглядывая замызганный фасад, заляпанный уличной грязью.

– Здесь вход, – напарник хмыкнул, поправляя шапку. – Только смотри в оба. Тут народ куда более отмороженный.

Он потянул массивную железную скобу, и дверь со скрежетом подалась внутрь. Волна теплого, спертого воздуха ударила в лицо. За длинными столами из неструганных досок сидело человек пятнадцать. В основном мужики в грубой, пропотевшей рабочей одежде, некоторые уже изрядно навеселе – с красными, потными лицами.

Гришка прошел мимо высокой стойки, где за прилавком из темного дерева стоял хмурый плечистый детина с густой бородой и белесым шрамом, пересекавшим всю левую щеку. Тот молча вытирал стаканы грязной тряпкой, и его глаза проводили нас без интереса.

Мы двинулись в глубину зала, к дальней стене, где после столика, занятого тремя пьяными грузчиками, висела тяжелая, протертая до дыр бархатная занавеска темно‑зеленого, почти черного цвета. Гриша, не останавливаясь, откинул ее край рукой.

За ней оказался проход в узкий, низкий коридор, освещенный двумя тусклыми светильниками с матовыми стеклами, вделанными прямо в каменную стену. Воздух здесь уже не пах едой, а отдавал сыростью и пылью.

– Проходи, – пробормотал Гиша, пропуская меня вперед.

Коридор вел к крутой, неширокой каменной лестнице, уходящей вниз. Мы начали спускаться. С каждым шагом гул голосов из трактира наверху становился все глуше, превращался в отдаленное бормотание.

А снизу, из темноты, нарастал новый звук – низкий, густой, похожий на отдаленный грозовой гул или на шум крови в ушах. Воздух становился заметно прохладнее, запах плесени, сырого камня и земли смешивался теперь с едким ароматом табака.