Скандальная история старой жены (СИ) - Милославская Анастасия

— Я скучала, — просто говорит она.

Мира идёт ко мне, ступая босыми ногами по прохладному полу. Я не могу оторвать от неё взгляда.

Она прекрасна.

Совершенна в своей наготе.

Я жадно всматриваюсь в её тело, ища перемены. Их почти нет. Её живот всё ещё плоский, лишь едва уловимая округлость, заметная только мне, знающему каждый сантиметр её кожи. Но вот грудь… Она стала тяжелее, налилась.

Мысль о том, что внутри неё растёт мой сын, меняя её тело, делая его ещё более желанным, вызывает во мне благоговейный трепет. Я жду этих изменений с жадностью, граничащей с безумием.

Мира подходит к ванной.

Она встаёт позади меня. Её прохладные ладони ложатся на мои распаренные мокрые плечи и начинают разминать жёсткие мышцы.

— Я так скучала… так скучала, — шепчет она неистово, и её дыхание щекочет моё мокрое ухо. Пальцы впиваются в мышцы, принося болезненное наслаждение. — Я думала, тебя не будет несколько месяцев. Что дела в столице затянут. Порой просыпалась ночью и думала, что ты вообще не вернёшься.

— Мира, — хрипло перебиваю я, откидывая голову назад, чтобы видеть её лицо. — Я не бросил бы тебя. Никогда. Если бы всё затянулось, я оставил бы все дела. К демонам Маардина, к демонам империю. Я бы всё бросил и приехал.

Её руки замирают на моих плечах. Она смотрит на меня сверху вниз, её глаза расширяются.

— Правда? Оставил бы?

— Конечно, Миравель, — я накрываю её ладонь своей мокрой рукой. — Ты и малыш для меня важнее всего.

Она выдыхает и снова принимается массировать меня, теперь спускаясь руками ниже, к груди, оглаживая ключицы, касаясь шеи.

От её прикосновений меня ведёт. Кровь мгновенно бьёт в пах с такой силой, что становится больно.

Мне безумно приятно, что она вот так просто приходит ко мне. Говорит, что ждала.

Она делает это сама. Раньше, в той, другой жизни, Миравель отворачивалась, сжималась. А сейчас… сейчас я чувствую, как она тоже хочет меня. И это возбуждает меня едва ли не сильнее, чем её нагота.

— Иди сюда, — хрипло выдыхаю я, не в силах больше терпеть даже миллиметра расстояния между нами.

Я перехватываю её запястье и тяну на себя. Мира не сопротивляется. Она легко, грациозно переступает через высокий бортик ванной. Вода плещется, выливаясь на пол.

Мира устраивается сверху, седлая мои бёдра. Вода доходит ей до талии, обнимая нас обоих горячим одеялом. Её мокрая кожа скользит по моей, и это ощущение — самое прекрасное, что я испытывал в жизни.

Я обхватываю её лицо ладонями, большими пальцами оглаживая скулы, мокрые от пара.

— Ты такая маленькая… — шепчу я, глядя в её сияющие глаза. — Хрупкая. Моя красивая жена.

Мира улыбается, укладывая ладони мне на плечи.

— Это ты слишком большой, мой маршал.

— Больше не маршал, — поправляю я её, касаясь лбом её лба.

Она улыбается шире, лукаво и нежно, а затем подаётся вперёд и приникает губами к моей шее. Я чувствую лёгкий, дразнящий укус, от которого по спине бегут мурашки, а затем — влажное прикосновение её языка.

Хочу её прямо сейчас, но понимаю, что не нужно торопиться.

Мои ладони скользят по мокрой коже её шеи, очерчивают ключицы и накрывают грудь. Я касаюсь её, большие пальцы невесомо оглаживают затвердевшие вершинки.

Мира выдыхает, выгибаясь навстречу моим рукам, и вода плещется вокруг нас, вторя этому движению.

Я не могу насытиться ею.

Тянусь, целуя ямку на шее, там, где бьётся жилка. Мои губы скользят выше, к чувствительному месту за ухом. Вдыхаю аромат орхидеи и её кожи.

Мои руки спускаются ниже, под воду. Я нахожу бёдра жены — гладкие, мягкие. Сжимаю их, притягивая Миравель ближе, плотнее к себе.

Мира подаётся навстречу, и я медленно, бесконечно плавно опускаю её на себя.

Я проникаю в неё — горячую, сладкую.

Сдерживаю себя из последних сил.

Хочу её до помутнения рассудка, до болезненного звона в яйцах.

Моё тело, истосковавшееся по Мире, хочет сорваться прямо сейчас, но я заставляю себя замереть на секунду, давая ей привыкнуть.

Она носит ребёнка, значит я должен быть осторожнее.

Я начинаю двигаться, стараясь быть мягким и нежным.

Мира запрокидывает голову, её мокрые волосы липнут к спине. Она кусает губы, и её дыхание становится рваным.

— Ран… — выдыхает она, и её бёдра вторят мне.

Я глажу её спину, поддерживаю её. Смотрю в затуманенные удовольствием глаза и чувствую, как дикое желание обладать ею, не выпускать из объятий затапливает меня с головой.

Даже сейчас, в такое мгновение, мне её мало.

Я чувствую тот момент, когда волна наслаждения накрывает её. Мира вскрикивает, уткнувшись мне в плечо, и дрожит в моих руках, рассыпаясь на тысячи искр.

Вид её тела, гоярщего в огне дикого удовольствия, ощущение того, как она сжимается на мне, срывает все барьеры. Я больше не могу сдерживаться.

Я прижимаю её к себе изо всех сил, делаю несколько последних, глубоких движений.

Меня прошивает ослепительная вспышка, и я изливаюсь в неё.

Мы замираем, тяжело дыша в унисон.

Я не разжимаю объятий. Наоборот, прижимаю Миру к себе ещё бережнее, утыкаясь лбом в её влажное плечо.

Глава 35

Регаран. Следующий день

Толкаю дверь огромного сарая, который стоит на участке земли принадлежащему отцу моей жены — Кервину Ардесу.

В нос тут же ударяет густой, тёплый запах: смесь прелого сена, навоза и кисловатого мирунского парного молока.

В полумраке, разгоняемом лишь редкими лучами солнца, пробивающимися сквозь щели в крыше, я вижу десятки массивных туш. Это самки одомашненных мирунов. Они стоят в стойлах или лежат на сухих подстилках, их бока раздуты — сезон отёла в самом разгаре.

Вокруг них, неуклюже перебирая тонкими ножками, копошатся мируши — так здесь называют детёнышей.

Они похожи на огромных шерстяных щенков с копытцами, покрытых мягким, ещё не свалявшимся пухом. Один из них, совсем крошечный, подходит ко мне и тычется влажным носом в мою ногу, но тут же отскакивает, испуганный запахом хищника, который исходит от меня.

В глубине сарая, у кормушек, стоит светловолосый мужчина.

Он одет на варийский манер — в кожаный жилет и широкие штаны, заправленные в сапоги. Но в его волосах нет традиционных варийских бусин. Его выгоревшие на солнце пряди просто перетянуты шёлковой лентой на затылке.

Он стоит ко мне спиной, насыпая зерно в кормушку. Видимо, почувствовав сквозняк или то самое гнетущее присутствие зверя, которое заставило разбежаться мирушей, он замирает. Рука с совком зависает в воздухе.

Мужчина медленно оборачивается.

Когда Хан видит меня, в его глазах не появляется паника. Он не пытается сбежать.

Его губы просто кривятся в горькой, обречённой усмешке, делая лицо неприятным, отталкивающим.

— Я ждал тебя, — произносит он хриплым голосом, отряхивая руки от зерновой пыли. — Ждал, что ты придёшь. Думал, что это произойдёт раньше.

Он опирается поясницей о деревянное ограждение стойла, глядя на меня с вызовом висельника.

— Она тебе рассказала, где я? — спрашивает он, и в этом «она» звучит застарелая, болезненная одержимость.

Я делаю шаг вперёд, и доски пола скрипят под моим весом.

— Да, — отвечаю ровно, не сводя с него тяжёлого взгляда. — Рассказала. Сказала, что всё это время ты был здесь.

Хан криво усмехается, но в его глазах — пустота.

— Ты пришёл, чтобы убить меня?

Я ничего не отвечаю.

Слова здесь лишние. Они не смогут вместить ту черную, вязкую ненависть, что сейчас, подобно лаве, поднимается со дна моей души, заполняя вены вместо крови.

Я смотрю на Хана.

Шестнадцать прошедших лет стёрли черты его юности, добавили морщин, но для меня время схлопывается в одну болезненную точку.

Я вижу его. Того самого ублюдка из прошлого.

Перед глазами встает багровый туман. В ушах, заглушая мычание мирунов и шелест соломы, звучит тот самый крик. Крик моей матери. Полный боли, страха и мольбы.