Скандальная история старой жены (СИ) - Милославская Анастасия

Она звала меня.

Я помню, что сделал Хан. Он обездвижел меня. И не просто вырубил, а оставил в созании, чтобы я мог слышать.

Он чувствовал, что дракон внутри меня сходит с ума, и это доставляло ему удовольствие.

Он наслаждался. Он упивался моей болью, моим унижением.

И всё это из-за неё. Из-за Миравель.

Вся эта гниль, вся эта жестокость, всё то, что он позволил сотворить с моей матерью, имело лишь одну причину. Он хотел мою жену.

Он ненавидел меня не за то, что я имриец, а за то, что Мира выбрала меня.

— В тот день, — произношу я. — Я мечтал убить тебя. Мечтал вырвать твое сердце голыми руками. Но ты скрылся. Сбежал, как жалкий трус, бросив своих людей умирать.

Хан фыркает, и в этом звуке нет раскаяния.

— Не трус, — бросает он резко, вскидывая подбородок. — Я просто не идиот, чтобы сражаться с разъярённым драконом. Я знал, что ты убьёшь меня. Только глупец остался бы.

Он отводит взгляд, смотря куда-то в угол, где в соломе возится новорожденный мируш, и его плечи опускаются, выдавая поражение.

— Ну, ты победил, — говорит он глухо, с такой интонацией, будто выплевывает застарелую горечь. — Радуйся, имриец. Она теперь твоя.

— Она всегда была моей. С первой нашей встречи. Наши жизни связаны, и дело не только в метке истинности. Мы всегда были предназначены друг другу. Она выбрала меня потому, что её душа всегда звала мою.

— Миравель полюбила бы меня! — зло выплёвывает Хан, и его лицо искажается, становясь уродливой маской ненависти. — Полюбила бы, если бы не ты! Я заботился о ней, делал всё для неё! Я засыпал и просыпался с мыслями о ней, я дышал ею!

Он отталкивается от ограждения, его руки трясутся.

— Просто у тебя есть власть. Есть деньги. Титул. А я? Кто я? Я никто! — в его голосе звенит неподдельное, рвущее душу отчаяние. — Всю жизнь я пытался, старался чего-то достичь, вырваться из грязи ради неё. Всю жизнь я её ждал, даже после того, как она уехала! А ты просто пришёл и забрал всё.

Хан подаётся вперёд, подходя практически вплотную ко мне. Он заглядывает мне в лицо своими полными безумия глазами.

— Я ни о чём не жалею, — шепчет он мне в лицо. — Ни о том, что сделал с тобой тогда. Ни о том, что произошло с твоей матерью.

Мир взрывается.

Мой кулак врезается в его лицо быстрее, чем я успеваю осознать само движение. Раздаётся влажный, тошнотворный хруст ломаемого хряща.

Хан отлетает назад, сбивая ведро с зерном, и мешком валится на пол сарая.

Кровь хлещет из его разбитого носа, заливая подбородок и шею. Он перекатывается на спину, хрипит, захлёбываясь, а затем резко отплёвывает густой красный сгусток в сторону.

Он поднимает на меня взгляд, и в нём нет страха смерти — только торжество того, кому уже нечего терять.

— Вы, дракши... — хрипит он, скаля окрашенные алым зубы. — Захватчики и конченные ублюдки. Я был бы рад, чтобы вы все сдохли. Был бы рад, чтобы сдох ты. Чтобы сдохла твоя мать, эта имрийская сука! А подожди… она уже мертва!

Последняя капля падает в чашу моего терпения, переполняя её кипящей кислотой.

Меня накрывает.

Это не просто злость. Это первобытная, чёрная ярость, которая сносит все барьеры, выстроенные моим разумом за годы выдержки. Перед глазами опускается кровавая пелена, окрашивая мир в багровые тона. В ушах нарастает гул — это рёв моей собственной крови.

Я рывком дёргаю Хана вверх, хватая за пропитанный потом и грязью ворот жилета. Ткань трещит.

— Вставай! — рычу я. — Вставай и дерись!

Мой кулак врезается в его челюсть, отбрасывая голову Хана назад. Он пытается удержаться на ногах, но я не даю ему времени.

Удар в корпус. Ещё один. Я пинаю его, заставляя корчиться в пыли, выбивая из него дух, выбивая из него само желание дышать.

Наконец он падает на спину и больше не пытается встать. Он лежит в грязи, раскинув руки, и его грудь ходит ходуном. Из его горла вырываются странные, булькающие звуки — я не сразу понимаю, что он смеётся. Или плачет.

Это истерика сломленного человека.

— Ну же... — хрипит он, глядя в потолок сарая безумным взглядом. — Убей меня. Сделай это! Я не хочу жить...

Слёзы смешиваются с кровью на его щеках.

— Я жил все эти годы и мучился мыслью, что она с тобой, — его голос срывается. — Меня утешало лишь то, что она тебя не хотела! Что она ненавидела тебя! Я был рад, когда узнал, что она вернулась, я думал, у меня есть шанс... Но ты снова пришёл. Снова забрал её!

Он захлёбывается собственной болью.

— Больше я не выдержу. Ничего мне не нужно... Я просто был мальчишкой, который полюбил самую прекрасную девушку в мире, вот и всё! Просто любил её!

Ярость во мне внезапно остывает, в груди всё леденеет. Отчасти я узнаю в нём себя. Он подлец, но и подлецы могут любить.

Я склоняюсь к нему, хватаю за окровавленную рубашку и рывком притягиваю его лицо к своему. Наши глаза встречаются.

— Да, ты был мальчишкой. Как и я. Много времени с тех пор прошло, Хан. Много воды утекло.

Я делаю паузу, позволяя словам проникнуть в его затуманенный болью разум.

— Именно поэтому я не убью тебя. Смерть — это слишком лёгкий выход для тебя. Это избавление. А ты его не заслужил.

Я вижу, как расширяются его глаза.

— Просто живи, — чеканю я каждое слово, вбивая их в него, как гвозди. — Живи и знай, что Мира со мной. И она счастлива. Она любит меня, слышишь? Любит. И она носит моего ребёнка. Что бы ты ни делал, как бы ни скулил — мы с ней всегда будем вместе. А ты всегда будешь никем. Пустым местом на обочине нашей жизни. А что до того, что случилось с моей матерью...

Я с отвращением разжимаю пальцы и бросаю Хана обратно на пол. Выпрямляюсь во весь рост, глядя на него сверху вниз.

— Если ты ещё хоть раз упомянешь её, я не убью тебя, — мой голос звучит спокойно и оттого ещё более жутко. — Я сделаю кое-что похуже. Я отрежу тебе язык, которым ты говоришь о ней. И я выколю тебе глаза. Чтобы твои ублюдские глаза никогда больше не смели смотреть на мою жену.

А Хан остаётся лежать, глухо скуля и до побелевших костяшек сжимая в руке потрёпанную зелёную ленту для волос.

А я разворачиваюсь и, не оглядываясь, выхожу из сарая в слепящий свет дня.

Прошлое отпускает.

Эпилог

Спустя 9 месяцев

Миравель

Склоняюсь к колыбельке сына.

В комнате тихо, лишь слышится его ровное дыхание. Осторожно, едва дыша, чтобы не потревожить чуткий сон малыша, я касаюсь кончиками пальцев его бархатной, тёплой щечки. Кожа у него нежная, как лепесток степного цветка.

Я тянусь к нему и теперь почти касаюсь носом макушки, покрытой мягким тёмным пушком. Вдыхаю его запах — самый сладкий аромат во вселенной.

Он пахнет молоком, теплом и абсолютным, безграничным счастьем.

— Мой Джаррок, — шепчу я одними губами.

Даже сейчас, когда ему всего три месяца, я безошибочно угадываю в нём черты Регарана.

Этот разлёт бровей, эта уже сейчас заметная упрямая линия крошечного подбородка, то, как властно он сжимает кулачки во сне.

Мой маленький дикий зверь. Копия своего отца, даже глаза такие же — зелёно-голубые.

Сердце в груди расширяется, заполняя всё пространство невыносимой нежностью. Мне тридцать один год. Для многих женщин это возраст, когда дети уже бегают по дому, но для меня…

Для меня это выстраданное, долгожданное чудо.

Боги, духи Эшры или сама судьба — неважно, кто именно смилостивился надо мной, но они подарили мне сына.

Моего первенца.

Я смотрю на него, и к горлу подкатывает ком. Я так люблю его, что порой мне становится страшно от силы этого чувства. Я до сих пор не могу поверить, что он здесь. Что он настоящий. Что я — мама этого совершенства.

Тишину нарушает мощный, ритмичный гул, от которого даже стёкла в рамах едва заметно вибрируют. Я сразу узнаю этот звук. Шум гигантских крыльев, рассекающих воздух.

Подхожу к окну. Внизу, на широком, вымощенном камнем дворе, поднимая клубы пыли, приземляются два огромных дракона.