Украденная жена. Одержимый дракон - Юраш Кристина

Потом. Всегда потом.

А потом пришел Он. Тот, кто держал нож у горла. Тот, чье дыхание обжигало ухо. И мое тело, предательское и голодное, отозвалось не только страхом.

«Ненормальная», — подумала я, резко одёрнув руку. “Почему мое тело отзывается на его прикосновения?” — мысль пронзила меня острее лезвия.

Ройстер три года просил «потерпеть», пока решает государственные вопросы. Его прикосновения были вежливыми, отстранёнными, как рукопожатие. А здесь… Здесь сталь у горла и жар дыхания смешивались в одно густое, удушающее томление. Кожа до сих пор помнила давление его пальцев.

Я прикусила костяшку, пока не почувствовала вкус железа. Хватит думать. Смотреть в окно. Считать столбы.

Боги, я схожу с ума. Или наконец перестаю притворяться, что мне все равно, кто видит во мне женщину.

Я прикусила согнутый палец, чувствуя, как по щекам разливается румянец. Это было извращенно. Это было неправильно. Но когда муж оставляет тебя умирать, а убийца дарит жизнь... границы добра и зла размываются, как акварель под дождем.

Карета замедлила ход.

Я прильнула к окну.

Глава 22

Поместье показалось из-за поворота дороги, и мир словно расцвел ярче. Белые колонны главного дома, увитые плющом, широкая лестница, ухоженные дорожки. Какое же оно красивое. Особенно весной. Здесь, в провинции, время текло иначе, медленнее, тягучее.

Слуг было немного. Несколько горничных в строгих платьях, старый дворецкий, садовник и конюх. Они поддерживали поместье в жилом состоянии, не давая ему зачахнуть за зиму, хотя хозяева появлялись здесь редко.

— Госпожа приехала! — послышались радостные голоса.

Для них это было событие!

Я выскочила из кареты, едва ступени коснулись земли. Воздух здесь был другим. Чистым. Спокойным. Я глубоко вдохнула и почувствовала, как узел страха в груди ослабевает.

Как же был прав Ройстер. Я словно черпала силу здесь. Стены этого дома дышали безопасностью. А вот Ройстер это место не любил. Говорил, что здесь магия «спит». Отсюда вечно не с первого раза отправлялись важные письма. Сюда письма тоже доходили не так быстро, как в столице. Словно пространство сопротивлялось суете большого мира.

— Ваши покои готовы, мадам! — произнесла служанка, низкая полная женщина с добрым лицом. Она кланялась, не скрывая улыбки. Словно скучала по церемониям и этикету.

На мгновенье я подумала, что слугам здесь скучно. И поэтому они набросились на меня со всей заботой.

Я вошла в холл. Знакомый запах лаванды и старого дерева обнял меня. Я шла вслед за служанкой по коридору, слушая стук своих каблуков. Это был мой уголок. Место, где я могла быть собой.

Мы подошли к двери моей спальни. Служанка толкнула створку.

— Вот ваши покои. Мы здесь сделали небольшой ремонт. Заменили обои на северной стене, а то она стала сыреть… И…

Она осеклась.

Я шагнула внутрь и замерла.

Окно было открыто настежь. Тяжелые шторы бились на ветру, словно крылья пойманной птицы.

На подоконнике, на белом камне, лежал цветок.

Он был не похож на те, что росли в нашем саду. Длинные тонкие лепестки, изогнутые, как лапы хищника. Ярко-красные, почти черные в центре. Тычинки вытянулись вперед, дрожа на сквозняке.

— Это что? — спросила я. Голос предательски дрогнул.

Служанка побледнела, заглядывая в комнату.

— Не знаю, мадам... Я закрывала окно час назад. Наверное, ветер открыл! Надо будет сказать Ричарду, чтобы починил рамы...

— Вряд ли это ветер, — прошептала я, боясь даже приблизиться. — Разве ветер оставляет цветы?

Я сделала шаг вперед. Пол под ногами казался зыбким.

— Это... это — паучья лилия, — прошептала служанка. Она посмотрела на сад, на зеленую, безопасную зелень за окном. — И у нас в саду такие точно не растут... Я даже не знаю, где они растут поблизости. Говорят, они цветут только в оранжереях очень богатых домов…

Я протянула руку. Пальцы зависли над красным лепестком.

Он не был сорван. Он был срезан. Аккуратно.

И от него пахло. Не пыльцой. Не землей.

Дождем. Дымом. И древней пряностью.

Моя рука дрогнула и опустилась.

Он был здесь.

Здесь. В моем убежище. В комнате, куда не ступала нога чужака годами.

Ройстер ошибся. Мракорсы не были защитой. Стены не были крепостью.

Игра не закончилась. Она только началась. «У него целая оранжерея паучьих лилий!» — пронеслось в голове воспоминание.

— Закрой окно, — тихо сказала я, не оборачиваясь к служанке. — И сожги этот цветок. Немедленно.

— Но, мадам...

— Я сказала, сожги! — я повысила голос, и служанка испуганно отшатнулась.

Глава 23. Дракон

Влажный воздух оранжереи давил на лёгкие, как мокрое полотно.

Я стоял посреди рядов паучьих лилий, и их алые лепестки, изогнутые, словно хищные лапы, казались мне теперь бледными подделками. Я провёл пальцем по шершавому стеблю.

Сок выступил на коже, тёмный, горький.

Я люблю цветы, но не люблю людей. Мне нравилась эта хрупкая нежность каждого цветка. Но особую слабость я питаю именно к паучьим лилиям.

Обычно оранжереи поручают слугам. Хозяевам остаётся лишь любоваться тем, что сотворили чужие руки, и вдыхать аромат, заказанный по сезону. Но я находил удовольствие в самом процессе. В грязи под ногтями. В запахе луковиц. Я занимался ими сам. Только сам.

Я люблю цветы. Людей — нет. Люди лгут, предают, торгуют жизнями ради кусков металла. Цветы честны. Они увядают, когда приходит время.

Воспоминание накрыло меня внезапно, словно волна, сбившая с ног. Влажный воздух оранжереи растворился, уступив место сухому зною прошлого.

Мне было двенадцать. Я забрёл в дальнее крыло сада, туда, где старые теплицы готовили к сносу. Увидел садовника. Старик копался в земле, выкидывая что-то в корзину для мусора.

— Это что за цветок такой странный? — спросил я, приседая на корточки. Голос ещё не ломался, звонкий, детский.

Садовник вздрогнул, выпрямился, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони.

— Это… паучья лилия, — вздохнул он, глядя на меня с опаской. — Я убираю её из оранжереи. Считается, что это цветок мёртвых. И ей не место среди живых.

— Почему не место? — я смотрел на красный цветок, поразивший моё воображение. Он выглядел как застывшее пламя, как рана на теле земли.

— Ну… Так принято, — заметил садовник, отряхивая землю с перчаток. — Я не знаю, как среди других луковиц затесалась одна такая… Но её лучше пересадить. Подальше от дома.

— Так ты не сказал, почему плохая примета! — настаивал я. Мне нравилось её упрямство. Она росла там, где другие боялись.

— Потому что этот цветок проклят. Листья и цветы у него никогда не встречаются, — заметил садовник, и в его голосе прозвучала суеверная дрожь. — Боги это сделали в наказание.

— За что боги могли наказать бедный цветок? — я протянул руку, коснулся тычинок. Они были холодными.

— Говорят, что одна девушка очень понравилась божеству. Но она не ответила взаимностью. И он проклял её за это. И она превратилась в этот цветок, — закончил садовник, берясь за лопату. — Теперь она цветёт без листьев. Вечно одна. Вечно жаждет того, кого не может коснуться.

— Ну ведь это проблемы божества, — заметил я, пожимая плечами. Внутри что-то ёкнуло. Странное родство с этим растением. — Если девушка не отвечает взаимностью, разве можно её неволить? Разве любовь — это цепь?

— С тех пор считается, что этот цветок накликает проклятье на место, где он растёт, — садовник вытер пот со лба, его глаза бегали. — Уйдёт беда, если уйдёт цветок.

— Наш род и так проклят, — усмехнулся я.

Тогда я ещё не знал, насколько глубоко сидит это проклятие в костях. Не знал, что однажды буду кашлять пеплом.

— И бедный цветок здесь ни при чём. Так что верните его на место. Пусть растёт.

— Господин Амарил! Господин Амарил! — голос горничной прорезал воздух, возвращая в реальность. — Вам пора на прогулку! Ваша матушка вас ждёт!