Увидев меня, она остановилась двумя ступенями ниже, и с облегчением выдохнула.
— Живой.
— Живой, — подтвердил я. — Куда ж я денусь.
Внизу, у дверей, гремели сапогами её люди, гудел Богдан, кто-то требовал сменить лошадей и накормить их.
Тем временем, она шагнула вверх и обняла меня обеими руками, притянув к себе, и левая её ладонь легла точнёхонько на повязку и вдавила её в рану.
— Ш-ш-ш… Маша, нежнее.
Она отстранилась и посмотрела на меня снизу вверх. И, зараза такая, усмехнулась.
— Нежнее? — переспросила она вполголоса. — Это ты мне говоришь? Ты, который меня по кремлёвским переходам за задницу хватал, как девку сенную?
— Так то была задница. А тут дырка в груди.
— Это тебе моя маленькая месть, — она поправила платок и оглядела меня сверху донизу. И пошла вниз, но отойдя совсем немного обернулась и сказала тихо, уже без всякой игры.
— Нет слов, описывающих мою радость, что ты жив.
— Извини за беспокойство, — сказал я. И больше про это мы не говорили.
Внизу, в горнице, меня уже ждали.
Ратмир стоял у окна, и по нему сразу было видно, что этой ночью он не ложился вовсе. Рядом Фёдор, в чистой рубахе, с красными веками и с листом в руке.
Оба поклонились, сперва княгине, потом мне. Мария посмотрела на меня, мол, твои люди, ты и распоряжайся.
— Садитесь, — сказал я. — Фёдор, ты первый.
Он развернул лист, и начал читать как раз когда мы с княгиней уселись напротив.
— Убитых на дороге шестьдесят человек, Дмитрий Григорьевич. Из дружины семнадцать, считая с теми двумя, что померли ночью от ран. Из обозных мужиков сорок три.
Я, скривившись, кивнул. Шестьдесят человек это очень много.
— Раненых из дружины семнадцать, — продолжал Фёдор. — Пятеро тяжёлых. Двоим ноги посекло дробом, одному пробили лёгкое копьём, у четвёртого разбита голова, но в сознании. И Некрас…
— С головой что делаешь? — спросил я про воина.
— Держу в темноте, не даю вставать, бужу каждые два часа, как ты учил. К утру стал узнавать своих.
— Значит, выкарабкается. Ноги смотри каждый день, дроб грязный, там непременно полезет краснота. Если пойдёт вверх полосой, режь сразу, не жди меня.
— Понял, — сказал он.
— Теперь про Некраса, — попросил я. — Подробно.
— Ночь пережил. Поднялся жар, сбиваем как ты учил. Дышит своим ходом, к утру стало пореже. Из трубки за ночь натекло полторы кружки, к рассвету почти встало. Пузыри идут ровно, валом не шло ни разу. В себя приходил дважды.
— Хорошо. Поить понемногу, но часто. Мясного отвара не давать до завтра, только жидкое. С кровати не поднимать вовсе, даже по нужде: подставляйте судно и не слушайте, если он будет ругаться. Воздух в комнате держать свежий, окно приоткрой, а его укутай.
— Сделаю.
— Сегодня зайду сам.
Мысленно я поставил себе зарубку. Не потому, что не верил Фёдору. А потому что мне надо было увидеть Некраса своими глазами и своими пальцами пощупать ему пульс.
Дверь скрипнула, и в горницу вошла Олена.
Вошла с подносом, на котором стояли кружки и накрытый холстинкой кувшин с травяным взваром.
Одета она была так, как одеваются девки незамужние и вольные. Рубаха белого холста с красной вышивкой по вороту и обшлагам, поверх неё синий сарафан, подпоясанный узким плетёным пояском. Передник свежий, только надетый. Волосы в одну косу, перевитую лентой, коса выпущена на грудь, голова непокрытая, как девице и положено.
Правое плечо она держала скованно и поднос подхватывала больше левой рукой.
— Здравствуй, Великая княгиня, — сказала она и низко поклонилась в пояс.
А Мария Борисовна ответила почти тепло.
— Здравствуй, Олена, — она даже наклонила голову в ответ, на палец, но наклонила. — Что плечи твои? Срослись?
— Срослись, Великая княгиня. Боярин снял повязку, теперь только высоко руку поднять не могу да ночью ноет к непогоде. К весне, говорит, и это пройдёт.
— Дай Бог. — Княгиня взяла кружку. — Взвар с чем?
— Малиновый лист, зверобой да мёд. С дороги хорошо, кровь разгоняет и знобить перестаёт.
— Спасибо за заботу. Уважила.
Олена поклонилась ещё раз, поставила поднос на стол и вышла, не задержавшись ни лишнего мгновения.
Я проводил её глазами и подумал, что бабы — это отдельная стихия, понять которую мужику не дано в принципе. Полтора месяца назад одна другую монастырём на краю земли пугала, а нынче малиновый лист и «уважила».
— Ратмир, — сказал я, — теперь ты.
Он подошёл к столу и положил на него кожаную сумку.
— Ночь с ними работал, Дмитрий. Толмача взял с посада, немец крещёный, торговым делом жил, языки знает добро.
— Начни с главного.
— Главное вот что. Ты вчера убил ихнего старшего. Рыцарь Конрад, а прозвание толмач выговорил как фон Эглофштайн. У него на седле висела вот эта сумка с грамотами, я их сберёг. Печать по красному воску, а на печати башня и ветка.
Он выложил грамоты на стол.
— Читать не умею, — добавил Ратмир. — Толмач сказал, там про деньги и про людей, но разбирать станет днём, при свете, потому как рукою писано мудрёной.
— Днём и разберёт. Пусть сядет под замок с караульным и не выходит, пока не перепишет всё до последнего слова, — сказал я, и Ратмир кивнул.
— Второй по старшинству был у них Ульрих фон Ротенфельс. И его положил Митрий. Тот, что ножом в смотровую щель.
— Дальше.
— А дальше хуже, — Ратмир глянул на меня. — Оба они из одного отряда. Толмач сказал, зовётся он «железная сотня», а сами они кличут себя «священной». Стоит сотня при дворе герцога Альбрехта. И подчиняется барону Гюнтеру фон Вальдбранду.
Круг замкнулся.
Я не сказал ничего. Только почувствовал, как сходятся брови. Мария Борисовна поставила кружку чуть резче, чем следовало.
— Продолжай, — сказал я.
— Живых после боя двое, — Ратмир загнул палец. — Один совсем плох, ему брюхо распороли. Кишки наружу вышли, ученик Фёдоров их обмыл и зашил кое-как, а толку с него никакого, бредит и орёт.
— А второй?
— А второму повезло. Хотя тут с какой стороны глядеть. Нефёд, конюх наш, которому ты вольную дал, отсёк ему правую руку топором ниже локтя. Ученик культю перетянул, кровью он не изошёл, отлежался и заговорил. Вот он-то и стал у нас языком.
— Сразу говорил?
— Сразу-то нет, — Ратмир пожал плечами. — К третьему часу разговорился. Ты, боярин, лучше не спрашивай как.
Я и не собирался спрашивать, и подался вперёд.
— Что он рассказал?
— Рассказал он вот что. Пришло их пятеро рыцарей сперва в Великий Новгород. Там они наняли шведов, шесть десятков с лишком, а к шведам взяли пушкарей с тюфяками, тоже наёмных, из немцев. Деньги при них были, золотом, и немалые. От Новгорода шли обходами. Где лесом, где по льду. Заставы наши миновали все до единой. Встали в трёх днях пути от Москвы, в деревеньке, а местных всех согнали в один дом. Я когда узнал об этом, послал туда два десятка. Недавно вернулись, те кто остался местных сторожить пока остальные на нас напали, сбежали. Но было их всего трое.
— Долго немцы там пробыли?
— Десять дней.
— Как узнали, что я поеду?
— Дороги высматривали. А то, что съезжаешь в новую вотчину, про то, боярин, вся Москва знала.
Тут он был прав. Кто бы мог в здравом уме подумать, что на мой вооруженный обоз кто-то решит напасть, тем более, считай, близ Москвы.
— Он сказал, почему этот барон хотел меня убить? — спросил я.
— Да, — ответил Ратмир. — Сказал у них там все уверены, что ты барона отравить пытался. Через сарацин каких-то. Будто купец восточный подсыпал. И барон объявил своим, что нанял убийц ты и что потому по чести с тобой воевать нечего, а бить надо так же, исподтишка.
Я кивнул.
А Мария Борисовна вспыхнула.
— Что за чушь! — сказала она. — Какие сарацины, какое зелье! Они убийц шлют на нашу землю, а виноватыми выставляют нас! Я нынче же пошлю послов к герцогу Альбрехту и потребую справедливости. Пусть выдаст барона головой, коли не хочет вражды!
