— Великая княгиня, не горячись, — сказал я. — Ты только послов погубишь.
Она повернулась ко мне, прищурившись посмотрела на меня.
— Ратмир, Фёдор, — сказала она, не сводя с меня глаз, — оставьте нас.
Они вышли, и дверь прикрылась плотно.
— Ты пытался отравить этого барона? — спросила она. — Ответь мне честно.
— Да, — ответил я.
Отпираться смысла не было.
— НО ЗАЧЕМ⁈
Глава 8
— Затем, что Гюнтер фон Вальдбранд и Нильс Васса — это один и тот же человек, — сказал я. Она осеклась, потому что слышала это имя, тогда я продолжил. — Швед, который сидел при Марфе Борецкой и сбежал с Шелони раньше, чем там начали рубиться, — продолжал я. — Он же потом объявился при хане Ахмате советником. Хасан мне сам говорил, что при отце был чужеземец, который толкал степь на Русь и обещал деньги. И деньги, как ты знаешь, шли через Ганзу и через Ливонию.
Мария некоторое время молчала, потом спросила.
— Ты уверен?
— Уверен настолько, насколько это возможно.
Мария Борисовна встала.
Прошлась до окна, вернулась и остановилась передо мной.
— Больше никогда не смей действовать за моей спиной, — сказала она. — Слышишь? Никогда. Ты глава Боярской думы и воевода. Всё, что ты делаешь, делается именем Великого князя, хочешь ты того или нет.
Было неприятно, что меня отчитывают, но справедливо.
— Я не буду тебе этого обещать.
— Что⁈
— У меня есть свои тайны, Маша. У тебя свои. Так было и так будет.
Вот тут её понесло по-настоящему.
Она сказала, что я самовольник и что вожжи мне давно распустили. Что если каждый боярин начнёт травить государей и баронов по своему разумению, то державы не станет через год. Что она регент, а не подставка под мою саблю. Проскакивали там слова про неблагодарную… ну, вы поняли, и всё в таком духе.
— И если ты думаешь, что тебе всё сойдёт с рук, потому что мы с тобой… потому что я…
Она запнулась.
И вот здесь она перегнула палку, потому что следующее слово слышать за этой дверью не следовало никому. Поэтому я шагнул вперёд и заткнул её единственным способом, какой был у меня под рукой.
Поцеловал.
Она замычала, дёрнулась, попыталась вывернуться, а потом принялась колотить меня кулаками в грудь.
И на третьем ударе попала точно в повязку.
— А-АЙ!
Меня согнуло пополам. Перед глазами поплыли цветные пятна, я зашипел сквозь зубы и вцепился в край столешницы.
— Ой! Ой, Дима! Господи, прости, я забыла! Дай посмотрю!
Она уже суетилась вокруг, тянула за ворот рубахи, лезла пальцами под повязку, и лицо у неё сделалось совершенно детское.
Я разогнулся, посмотрел на неё и заржал.
Смеяться, к слову, было тоже больно. Но остановиться я не смог.
Через мгновение засмеялась и она.
— Дурак ты, Строганов, — вытирая глаза, сказала она.
— Это я уже слышал, — ответил я, после чего Мария села на лавку и подобрала под себя ноги, как девчонка.
— Что дальше? — спросила она уже спокойно.
Я немного подумал: говорить ли ей об этом или нет?
— От него надо избавиться, — сказал я. — И чем раньше он умрёт, тем меньше крови прольётся.
Она долго смотрела на огонь в печи.
— Тогда так, — сказала она. — Про яд не знает никто, кроме нас двоих, и пусть так и останется. В Думе скажем, что приходили разбойники, никаких послов к герцогу я слать не стану, ты прав, их убьют по дороге.
— Согласен.
— А ты, — она подняла палец, — с этого дня будешь говорить мне всё. Пусть после, пусть задним числом, но будешь. Иначе я узнаю от чужих, а это, Дмитрий, куда обиднее.
Спорить я не стал. Как и не дал обещания посвящать её во все мои дела.
* * *
Прошло две недели.
Рана заживала, хотя удовольствия мне это не доставляло никакого.
Нагноения не было, и на восьмой день Фёдор снял половину стежков. Но плечо тянуло при каждом движении, а по ночам, стоило перевернуться на левый бок, я просыпался и шипел от боли.
Руку я начал разрабатывать на десятый день. Совсем понемногу… вперёд-назад, потом в сторону, потом с палкой. Выше плеча она пока не шла, но, как говорится, «лиха беда начало».
Некрас оказался живучим до неприличия. Нет, вы не подумайте, что я был не рад, но по всем законам он должен был умереть. И слава Богу этого не произошло.
Трубку из груди я вынул ему на пятые сутки, когда пузыри прекратились совсем. Он к тому времени уже требовал есть, ругался с Инной из-за жидкой каши и порывался сесть. Садиться я, разумеется, запретил ему, объяснив, что тогда его хоронить понесём, и все старания Федора и мои тоже полетят насмарку
Он послушался. Лежал, глядел в потолок и явно изнывал от безделья.
Павших хоронили на третий день.
Владыка Варлаам приехал сам. Я его не звал, просто послал гонца с вестью, а он собрался и приехал. Митрополит Московский и всея Руси, день пути по зимней дороге, с клиром и с певчими.
Могилу вырыли одну, большую, но каждого положили в своей домовине и над каждым поставили крест с именем, вырезанным на доске.
Отпевали долго. Мороз стоял сильный, но не ушёл никто, пока владыка не закончил.
После я говорил с семьями.
Каждой вдове передал по десять рублей серебром и по корове. Детям, у кого остались, кормление до пятнадцати лет из моей казны. Тем, кто был в холопстве, вольную посмертно, на всю семью, чтобы дети рождались свободными.
Одна баба, совсем молодая, с младенцем на руках, слушала меня и не понимала. Смотрела мимо и кивала невпопад, и я велел Инне увести её и посидеть с ней. В её понимании со смертью мужа мир рухнул. И в таком состоянии просто отпускать её было нельзя.
Немцев и шведов тоже похоронили. Отдельно, за оврагом, без креста, но в землю, а не в снег.
Вечером, перед отъездом, Варлаам зашёл ко мне.
Сел, оправил рясу и посмотрел на мою перевязь.
— Кто это был, Дмитрий?
— Немцы, владыко.
— Немцев на Руси много, а с тюфяками по обозам они не стреляют. — Он внимательно посмотрел на меня. — Я тебя, сын мой, знаю десять лет и научился отличать, когда ты чего-то недоговариваешь.
Я задумался, что говорить Варлааму. И посчитал, что кое-какую информацию ему стоит приоткрыть.
— Есть человек за морем, который решил, что я его враг, — сказал я. — И, по совести, он не ошибся.
— Церкви от него будет вред?
— Церкви от него будет вред первой, владыко. Он ставит кровь выше веры. Значит, крест у него будет висеть на стене для порядка, и не более того.
Варлаам помолчал, потом перекрестился.
— Тогда скажешь, когда понадобится помощь.
— Спасибо, владыко, — кивнул я, после чего мы распрощались.
Рыцарь с распоротым животом промучился три дня.Он метался, кричал по-своему, потом затих и на третью ночь умер. Никакой жалости к врагу никто не испытывал.
А через неделю вернулся Ратмир, возивший остальных пленных, и рассказал про казнь.
Казнили на площади у кремлёвских ворот, при огромном стечении народа. Сперва дьяк читал грамоту с обвинительной речью. Поведали людям, что они напали на меня, что побили шестьдесят человек, но как, кто и почему не говорили.
Потом пленников вешали.
Однорукого вешали последним. По словам Ратмира, он держался до конца, ни просить, ни выть не стал и даже посмотрел на толпу так, будто это она перед ним провинилась.
Дни между тем шли, и надо было жить дальше.
Ива ковыляла по дому с палкой, злая как оса. Шея у неё зажила хорошо, шов вышел тонкий, и я надеялся, что через год его будет видно только на ярком солнце. Но вот ходила она пока по дому прихрамывая.
