Домов поставили ещё девять. Улицу мостили по мёрзлой земле, что было в корне неправильно, и я понимал, что весной придётся перекладывать, но людям надо было ходить не по колено в грязи.
Первую варку затеяли на исходе февраля.
Загрузили горшки, подняли жар, и я просидел у печи всю ночь, глядя в глазок через закопчённое слюдяное окошечко. Очень напомнило процесс, когда я получал свой первый чугун. И меня это завораживало.
Утром выяснилось, что два горшка из четырёх лопнули.
Масса вытекла на пол, спеклась там бесформенным комом, и… рабочие это вычищали следующие два дня. Причина была понятная: глину сушили меньше, чем надо, торопились. Я обругал себя последними словами, потому что торопил их я сам.
Из двух уцелевших горшков стекло вышло такое, что показывать людям было стыдно.
Мутное, с грязноватым серым отливом и белёсой рябью. В нём плавали песчинки, которые так и не разошлись, а под ними стояли мелкие частые пузыри. Как бы сказать, если сравнивать, — они чем-то были похожи на плохую закваску в квасе.
Я взял на трубку каплю, дал ей остыть и покатал в пальцах.
— Ну что, боярин? — осторожно спросил Никита (старший сын Доброслава).
— Дрянь, — сказал я. У меня было время подумать над ошибками, которые мы допустили. И, к слову, ошиблись мы всего в трёх местах, и это, по правде говоря, не так уж и много для первого раза.
Первое, мы мало варили. Второе, судя по всему, в массу летела зола из топки. Продухи в своде сделали широко, и печной сор сыпался прямо в горшки.
И последнее, поташ. Он оказался грязный. Я взял его из старых запасов, а те выпаривали для селитряного дела, где чистота не нужна.
Всё это исправляли месяц.
Свод переложили, продухи сузили, на горшки сделали глиняные крышки. Тигли слепили новые и сушили их уже не торопясь, а обжигали трое суток, поднимая жар по волоску. Поташ перегнали заново, с двойным отстаиванием. Песок промыли ещё раз, теперь семь раз подряд, до слёз у промывальщиков и до ругани по всему двору.
Вторая варка была в конце марта.
На этот раз я держал жар полторы суток, и всё это время печь топили без остановки, сменами по четыре человека.
К вечеру второго дня я подошёл к глазку и отвёл заслонку.
Масса в горшке стояла ровная, светящаяся оранжевым, без единой тёмной прожилки. Я опустил в неё железный прут и вытянул, и за прутом потянулась чистая нить. Без крупинок и белёсой ряби.
— Пошло, — радостно сказал я вслух.
Пузыри всё-таки остались. Мелкие, редкие, но были. Я велел держать жар ещё восемь часов, ничего не трогая, и большая их часть вышла сама.
А вот цвет остался зеленоватым.
Не грязный и не серый, а именно зелёный, как речная вода на глубине. Железо в песке всё же сидело, и вывести его было нечем, покуда не привезут чёрный камень.
Я посмотрел на эту зелень и решил, что для первого раза она мне даже нравится.
Осталось решить, что отлить первым. К сложным изделиям мы обязательно придём, но пока я решил отлить…
Глава 9
…кувшин для воды.
Не кубок, не склянку для лекарских снадобий и уж точно не оконный лист. Кувшин. Простая пузатая вещь с ручкой и носиком. Хочешь понять, чему научился, начинай с простого, сказал бы я. Но это был мой первый подобный опыт и действовал я буквально на интуиции.
Первый опыт пошёл коту под хвост. Поэтому описывать его я не стану. Но второй раз… ладно, вру, в пятый раз у меня кое-что стало получаться.
Но вернёмся к выбору стеклянного изделия.
Польза от кувшина самая что ни на есть прямая. Кипячёная вода у меня в доме стоит в каждой горнице, порядок заведён давно и держится крепко. Вот пусть и стоит она отныне в стекле, чтобы видно было чистая ли. Заодно и Олене подарок.
В который раз я проверил массу.
Опустил в горшок железный прут, провернул и потянул вверх. За прутом пошла нить. Тонкая, с оранжевым блеском по всей длине. Я поднял руку на аршин, и нить тянулась, не рвалась.
— «То, что надо!» — порадовался я.
Теперь про инструмент.
Выдувную трубку Доброслав отковал загодя, ещё когда сохла печь. Полая железная трубка длиной в полтора аршина с небольшим. На одном конце деревянная рукоять с обмоткой, чтобы не жечь ни ладони, ни губы. Железо у печи нагревается быстро, а дуть в раскалённый прут желающих нет. На другом конце утолщение с раструбом, им и набирают стекло.
Вторая вещь проще некуда. Сплошной железный прут без всякой дырки внутри. На него под конец работы переносят почти готовое изделие, чтобы освободить горло от трубки и доделать его. Из прежней жизни помнил, что его называли понтией*. Мастерам же сказал «донный прут», и прижилось сразу.
(От авторов: выдувная трубка известна со времён Рима. В Киевской Руси стекло варили и дули до Батыева нашествия (для нас это тоже стало открытием), потом ремесло погибло вместе с мастерами. Первый стекольный завод в реальной истории России появится только в 1635 году. Дмитрий опережает историю больше чем на полтора века.)
Я снял кафтан, остался в рубахе и взял трубку.
Все шестеро сгрудились за моей спиной. Работать сегодня предстояло мне и Никите, остальным было велено смотреть и запоминать. Дуть я, честно сказать, и сам умел только в теории. Видел один раз в прежней жизни, на ярмарке мастеров, — полчаса тогда простоял у будки стеклодува, как мальчишка. Кто бы знал, где это пригодится.
— С Богом, боярин, — сказал Никита, стоящий у меня за спиной.
Раструб я опустил в глазок, в самую массу, и провернул два раза, не спеша. Стекло легло на железо ровным слоем и потянулось за трубкой. Я вынул её и покрутил перед собой. Ком собрался плотный, с гусиное яйцо, и светился изнутри. Ни пузырей на нём, ни комков.
Рядом с печью у нас лежала чугунная плита, отлитая ещё зимой и выглаженная песком. Я прокатил ком по ней несколько раз. Плита зашипела, сняла с него лишний жар и выровняла бока. Снаружи стекло схватилось тонкой корочкой, внутри осталось мягким.
Дальше начиналось самое главное.
Я поднёс рукоять к губам и выдохнул из глубины груди. Первый выдох ушёл впустую, масса не подалась. Я дунул второй раз, посильнее, и внутри кома набухла пустота. Маленькая, буквально с лесной орех. Я перевёл дух и дунул снова.
Вся хитрость тут правильнее всего будет сказать была… в мере. Дунешь резко — стенку прорвёт, и работа насмарку. Пожалеешь дыхания — стенки останутся в палец толщиной, и выйдет не кувшин, а гиря с горлом. Дуть надо помалу, раз за разом, и всё время крутить трубку, иначе масса свиснет на одну сторону.
Пузырь рос.
Я дул и крутил, дул и крутил, и на глазах из огненного кома выходило брюхо будущего кувшина. Стенки истончались ровно, без залысин. Пару раз масса начинала тускнеть, остывая. Тогда я подносил её к устью печи, считал про себя до десяти и убирал. Дольше нельзя. Перегреешь, стекло поплывёт, а после отжига пойдёт трещинами.
— Боярин, горло пора, — сказал Никита. Он стоял рядом с самого начала, запоминал, что я делаю.
— Давай.
Никита взял деревянную лопатку, макнул её в кадку и прижал к стеклу там, где брюхо переходило в плечи. Мокрое дерево зашипело, рванул пар. Он вёл лопатку по кругу, я крутил трубку, и под его рукой на заготовке проступала шея. Потом он взял клещи с деревянными губками и потянул край вверх. Масса послушалась и вытянулась горлом.
Носик делали вдвоём. Никита отжал край лопаткой, я подхватил снизу второй, и мы вывели носик чуть кверху. Так вода будет литься дугой, а не хлестать по столу. Мелочь, а без неё кувшин не кувшин.
— Ручку дозволь мне, боярин, — сказал Никита.
— Вари.
Он набрал на отдельный прут малую порцию массы и раскатал её на плите в жгут толщиной в палец. Примерился и приложил горячий жгут к плечику. Горячее к горячему пристаёт намертво, тут главное не мешкать. Никита повёл жгут дугой вниз, прижал второй конец к брюху и оборвал лишнее.
