Дверь хлопнула.
В горницу без стука вошла Ива. Кольчугу она уже сняла, волосы после тренировки прилипли ко лбу. Не поздоровавшись, прошла на кухню, зачерпнула ковшом кипячёной воды из кадки и выпила до дна.
Я глянул на Олену. Она поняла без слов, поднялась и вышла, притворив за собой дверь.
— Сядь, — сказал я.
— Чего опять? — Ива насторожилась, но села. Верхом на лавку, как на коня.
— Я видел, как вы с Митрием во дворе занимались.
— И что? Он с саблей лучше всех на подворье. Мне против сабли с кинжалами ходу нет, вот он и показывает, как…
Как пить дать врала про то, что Митрий лучший. Не спорю, Митрий за лето сильно вырос. Но лучший — это слишком громко сказано.
— Учиться у него можно и нужно, — оборвал я. — Речь не про то. Глазки ему строить брось.
Она вспыхнула мгновенно.
— Какие ещё глазки⁈ Я не…
— Такие! — повысил я голос. — Ты прекрасно видишь, как он на тебя смотрит. И пользуешься. Прядь поправляешь, когда он глядит, а не когда мешает. А сама с Ильдаром целовалась.
— Это не твоё де…
— Ещё слово, — прошипел я, — и завтра ты в санях поедешь в Курмыш, к отцу. Под присмотром двух дядек, до самого крыльца. Я тебе это твёрдо обещаю.
Надо было видеть испуг на её лице. Ива закрыла рот и уставилась в стол. Я дал ей так посидеть, потом заговорил спокойнее.
Честно, я терялся как себя вести с Ивой. Она, несомненно, воин, но при этом девка, в самом расцвете пубертатного периода. Глупой её язык не повернётся назвать… рассуждать она умеет, про грамоту я вообще помалкиваю. Но, видимо, гормоны дают своё, и она, как и все в её возрасте, познаёт мир. Винить её сильно я не мог. Но одёрнуть от неправильных, на мой взгляд, действий, обязан был.
— Пойми ты, дело не в том, что ты девица и что девки на Руси себя так не ведут. Об этом пусть тебе мать толкует. Дело в другом. Ильдар сын мурзы, за ним род и отцова верность слову. Иван Великий князь, и смотрит он на тебя влюблёнными глазами. Оба к тебе неравнодушны, и с обоими шутки плохи. Не потому, что злые, а потому что за каждым сила. А Митрий простой дружинник. Мой человек, мой порученец. Самого его никто пальцем не тронет, я не дам. Но если сын мурзы и Великий князь решат, что ты водишь обоих за нос ради дружинника, худо станет всем. Ему первому. Понимаешь?
Ива молчала долго. Потом сказала, не поднимая на меня взгляда.
— Я не вожу за нос. Я просто… — и осеклась, по своему обыкновению зажав рот на полуслове.
— Вот когда разберёшься, что «просто», тогда и поговорим, — сказал я. — Учись у него сабле. Дерись, гоняй его по двору, хоть до седьмого пота. А сердцем его не играй… он такого обращения не заслужил.
— А я, думаешь, играю?.. — начала она и снова замолчала.
Я смотрел на неё и вспоминал, как Глафира переезжала в дом к Григорию. Как несла Иву на руках, как рядом шёл Сева. Сколько лет прошло? Летом будет двенадцать… Это было словно в другой жизни.
Я тяжело вздохнул. Иве нужно разобраться в собственной голове. И тут я ей не помощник.
Дверь распахнулась без стука во второй раз за вечер.
— Дмитрий Григорьевич! — Инна стояла на пороге простоволосая, запыхавшаяся. — Гонец от Алексея Шуйского! У Ксении воды отошли!
Я поднялся раньше, чем она договорила.
— Когда?
— Гонец говорит, после полудня. Он коня чуть не загнал, пока доскакал.
Обещание своё я помнил. Ещё по осени, у московской заставы, Алексей просил быть рядом при родах, и я сказал, что будем оба… и я, и Инна, и роды примем честь по чести. Пришло время платить по слову.
— Коней седлать, сани закладывать. Сундук свой бери весь, до последней склянки. Едем сейчас же.
— Уже собираю! — и она исчезла.
Я вышел на крыльцо и велел одному из караульных бежать за Богданом. Сотник сам разберётся, что тут к чему на подворье, не впервой. Вернулся в горницу за поясом и саблей.
Ива стояла посреди комнаты.
— Я с тобой, — сказала она.
— Нет.
— Дима! Я слова поперёк не скажу. Шагу без твоего дозволения не ступлю, вот те крест. Ксения мне… — она не договорила. — Возьми.
Времени на споры не было.
— Ладно. Возьмёшь серую кобылу. Но помни, что обещала.
Благодарила она уже с лестницы, на бегу.
* * *
Не буду рассказывать, как мы намучались ехать по весенней дороге. Есть одно слово: за@бались, оно характеризует всё, что мы испытали.
В Москву мы въехали до темноты. У ворот меня узнали и пропустили без слов, только десятник поклонился.
Подворье Шуйских стояло в огнях, у ворот нас ждали, створки дома Алексея тут же распахнулись.
— Боже, наконец-то ты здесь! — Алексей чуть ли не спрыгнул с крыльца. — Ива, тебя тоже рад видеть, — быстро поздоровался он и снова повернулся ко мне.
— Что случилось? — спешиваясь, спросил я. — Срок был через две седмицы?
— Ничего не могу сказать. Ходила, пела, потом за поясницу схватилась, а к вечеру… Дима, пожалуйста… — он оборвал себя на полуслове. На лице его был страх.
— Сделаю всё, что в моих силах, — сказал я, провожая взглядом спину Инны. Она уже взбегала на крыльцо, на ходу стягивая рукавицы.
В горницу мы прошли втроём. Ива, верная слову, села в углу у печи и притихла.
Сверху, с бабьей половины, доносились шаги и голоса. Алексей ходил из угла в угол. Налил себе вина, поставил кубок и забыл про него. Сел. Встал. Снова сел.
— Сядь ты уже, — сказал я.
Он сел и затих. Минуты на две.
— Дима… ты ведь роды принимал? Сам, руками?
— Принимал.
— Много?
— Хватает. И простые, и такие, что вспоминать не хочу.
— А ежели… — он не договорил и махнул рукой.
— Ежели что, наверху Инна, а внизу я, — сказал я. — Лучше нас двоих ты на всей Руси никого не найдёшь, уж прости за похвальбу. Молись лучше. Это сейчас полезнее разговоров.
Он кивнул и стал молиться, беззвучно, одними губами. Наверху простучали шаги, что-то глухо звякнуло, и Алексей вскинулся, но я усадил его обратно.
Потом на лестнице послышались шаги, и спустилась Инна. Рукава закатаны, поверх платья повязан чистый передник.
Алексей вскочил ей навстречу.
— Ну⁈
— Всё идёт как надобно, Алексей Васильевич, — спокойно сказала Инна. — Воды сошли чистые и светлые, в добрый час. Схватки идут ладом, одна к одной, и роженица их держит. Дитя лежит головкой вниз, как ему и положено. Ксения в силах, не кричит попусту и дышит, как я велю. — Она повернулась ко мне. — Утроба отворяется своим чередом, Дмитрий Григорьевич. Потуг ещё нет, к утру, думаю, подойдут. Она готова разрешиться от бремени, и я при ней неотлучно.
Я перевёл про себя её слова на язык, которым привык думать. Воды чистые, предлежание головное, схватки регулярные, роженица не измотана. Пока всё шло, как по учебнику.
— Что нужно? — спросил я.
— Пока ничего, — ответила Инна.
— Подготовь Ксению, я переоденусь, — но, прежде чем продолжить, посмотрел на Алексея. — Ты не против, если я сам гляну?
— Господи, Дима, я же только рад буду.
Я кивнул, посмотрел на Инну.
— Переоденусь и к вам загляну.
— Хорошо, я предупрежу Ксению, — сказала Инна, после чего развернулась в сторону коридора, ведущего на лестницу.
Глава 10
Переоделся я быстро. Чистая рубаха, руки по локоть вымыл горячей водой с мылом, после протёр хлебным вином. Порядок этот у меня давно в крови. Наверх поднялся следом за Инной.
Дверь на бабью половину она отворила сама и шепнула, что Ксения предупреждена.
В горнице было натоплено и светло, свечей не пожалели. Две повитухи, созванные со стороны, поклонились мне и отошли к стене. Ксения полусидела на постели среди подушек, в чистой рубахе, косы убраны под платок. Лицо мокрое от испарины.
— Прости, Дмитрий Григорьевич, что в таком виде, — начала она и не договорила. Схватка. Ксения часто задышала, по правильному.
