— Обижаешь, — улыбнулся я. — Такой день не отметить грех.
Стол собрали быстро, дворня у Шуйских вышколена. Мясо, пироги, мёд стоялый, вино фряжское. Иву Алексей тоже усадил с нами.
Потом я, с разрешения Алексея, позвал за стол Богдана. Алексей тоже кликнул своего сотника, Гаврилу. Позвали и Инну. Ксения уснула, при ней осталась повитуха.
Дальше всё пошло, как положено на Руси, когда у воеводы родился первенец.
Пили за Василия Алексеевича. За род Шуйских. Потом встал я.
— За Ксению, — сказал я. — Роды — это бой, только бабий, и о нём не слагают песен. Она свой бой нынче выиграла. И за тех, кто стоял с ней рядом, за повитух и за Инну.
Инна привстала и поклонилась, и под одобрительные крики мы выпили. Потом Алексей поднялся с кубком, и его понесло.
— Я ведь, Дима, уже и не чаял, — говорил он, и глаза у него блестели. — Отца и дяьёв моих Бог прибрал, я один как перст остался, род наш висел на одной нитке. А нынче лежит наверху Василий Алексеевич Шуйский, четыре часа ему от роду, а он уже орёт так, что стены дрожат. Слышал ведь? Это не дитя кричит, это род МОЙ КРИЧИТ! За сына моего пью… и за тебя, Дима, что слово сдержал и приехал. По гроб жизни помнить буду.
Выпили и за это.
Поднялся и Гаврила.
— Я ещё батюшке твоему служил, Алексей Васильевич… Василию, царствие ему небесное, — сказал он. — Добро, что имя в род вернулось. Расти, Василий Алексеевич, воеводе смена.
Алексей полез обниматься и с ним.
Тут же, за столом, сговорились наутро снарядить гонца в Казань, к Кара-Булату. Дед должен узнать о внуке. Алексей хотел послать тотчас, ночью, и мы с Богданом еле его отговорили.
Пили ещё за что-то. Гаврила затянул песню, и Богдан неожиданно подхватил вторым голосом. Слуха не было ни у того, ни у другого. Но пели душевно.
Инна сидела по правую руку от меня, пригубливала вино и смеялась шуткам. Пару раз я ловил её взгляд… быстрый, искоса, и с искрой. А может, и не ловил. Может, это вино во мне уже ловило что попало.
Женщины ушли раньше. Инна и Ива поднялась проведать Ксению, да так и не вернулись. Мы четверо сидели до петухов. О чём говорили под конец помню плохо.
Расходились уже под утро. Гаврилу увели под руки свои же. Богдан ушёл сам, но с третьей попытки. До постели я, как потом выяснилось, добрался не без посторонней помощи.
Проснулся я от того, что в голове у меня ковали железо. Во рту пересохло, свет из окна резал глаза даже сквозь веки.
Я сел на постели, и горница качнулась. Попытался встать… дверь отворилась, и вошла Инна с кувшином. Пахнуло огуречным рассолом.
— Лежи уж, вояка, — сказала она и налила полную кружку.
Я выпил залпом, и на свете сразу прибавилось смысла.
— Спасительница, — просипел я.
— То-то же, — кивнула она с удовольствием. — Цени мою доброту, Дмитрий Григорьевич.
Она присела на лавку у окна и вдруг завела, потупившись, с виноватым видом.
— Вчера мы, конечно, выпили лишнего… и я хороша, и ты… в общем…
— СТОП, — я чуть рассол не расплескал. — Инна. Между нами же ничего…
Она сделала паузу, глядя на меня честными глазами. Потом не выдержала и расхохоталась.
— Господи, лицо-то, лицо! Дразню я тебя, дурня. Ничего не было, спи спокойно. Ты вчера до постели едва дошёл, тебя Алексей под руку вёл, какой из тебя ночью кавалер… Была бы я незамужняя, может, и подразнила бы всерьёз, ради одного такого лица. Но я теперь мужняя жена, так что не стану. Что было между нами, то давно прошло.
Я выдохнул. Видимо, слишком заметно, потому что она прищурилась.
— Могу представить, — ехидно продолжила она. — Олене твоей и княгине только того не хватало, чтобы к ним ещё и жена твоего лекаря добавилась. Нет уж, Дмитрий Григорьевич, ищи себе беды в другом месте.
— Инна… — я дёрнулся сесть прямее. В голове тут же бухнуло, и я поморщился.
— Вот и не дёргайся, — она подлила рассолу. — Пей и отлёживайся сегодня, никуда ты не годен.
— Не спорю, — честно сказал я. — Слушай… попроси поварих, пусть сварят супа пожирнее. И квасу пусть подадут.
— Уже, — ответила она. — Суп на печи, куриный, с потрохами, и квас в сенях стоит холодный. Я тебя не первый день знаю.
— Инна, святая ты женщина.
Тут она рассмеялась опять.
— Чего смеёшься?
— Да так… Быстро же у тебя грешницы в святые выходят, Дмитрий. Признайся, ведь ты подумал, что эту ночь со мной разделил.
Она поставила кувшин у изголовья и ушла, всё ещё посмеиваясь.
Суп мне принесли прямо в спальню, и я умял две миски, толком не вставая. После чего завалился обратно и проспал до обеда.
К обеду спустился вниз уже человеком. Голова прошла, тело слушалось, есть хотелось снова. Верный признак, что нутро со всем справилось.
Алексей, как выяснилось, геройствовал не больше моего. Проспал день и позавтракал тогда же, когда я. Сидел он за столом помятый, но сияющий.
— Хорошо вчера посидели, — осторожно сказал он.
— Угу, — согласился я.
На этом беседа о вчерашнем увяла сама собой.
— Ксения поела недавно, — доложил он, не дожидаясь вопроса. — Инна твоя при ней, а за Василием кормилица ходит. Спит он… поел и спит.
После обеда я поднялся глянуть на Ксению сам.
Жара не было. Лоб прохладный, пульс ровный. Живот пощупал через одеяло. Утроба сжималась как надо, день ото дня будет твёрже.
Василий спал в люльке, наевшись. Сосал он, по словам кормилицы, хорошо. Я потрогал ему лоб, послушал дыхание и оставил всех в покое.
Ива просидела у Ксении, почитай, весь день. Урывками, пока та не спала. О чём шепчутся почти пятнадцатилетняя девка и вчерашняя роженица, я выяснять не стал. Ксения при ней светлела, и этого мне было довольно.
Отписал я и в Александрийск, Олене. Все живы, у Шуйских сын, задержусь ещё на день. О возвращении в Александрийск в тот день речи не шло. По такой дороге, да после такой ночи гнать было и некуда, и незачем.
А к вечеру в ворота постучал гонец.
От Марии Борисовны, с грамотой князю Шуйскому. Алексей к тому часу успел пропустить пару чарок за здоровье сына. Не пьян, но уже хороший. Грамоту развернул тут же, за столом, и не удержался, стал зачитывать вслух отдельные места.
— «…с рождением сына и наследника, на радость роду и на службу земле…» — Он поднял на меня заблестевшие глаза. — Слыхал, Дима? На службу земле… это она про моего Ваську. Погоди, тут ещё. «…А роду Шуйских, верою послужившему, честь и умножение…» Сама писала… её рука. — Он сделал паузу. — А вот ещё, — он повёл пальцем по строкам. — «…и княгине Ксении здравия и сил, и радости материнской…» Про Ксению не забыла, а! Вот ведь великая женщина.
Про то, что за женщина Мария Борисовна, я знал поболее его. И, разумеется, смолчал.
— Береги грамоту, — сказал я. — Василий вырастет, покажешь. Не всякому на второй день жизни княгиня пишет.
Алексей просиял и убрал грамоту за пазуху, поближе к сердцу.
Второй гонец прискакал через час. Этот спрашивал уже меня.
Вышло вот что. Мария Борисовна не знала, что я в Москве, и первого гонца ко мне снарядила в Александрийск. Но когда гонец от Шуйсского вернулся в Кремль, следом отправили ещё одного, уже сюда.
Послание было коротким. В дне пути от Москвы идёт посольство от Венеции и Рима. Идут медленно, обозом, распутица поймала их на полдороги, проскочить до неё не успели. Княгиня желала держать со мной совет до их прибытия.
Час был не поздний, за окном только смеркалось. А пить второй день подряд не хотелось совершенно и, судя по тому, как Алексей поглядывал на погребец, вечер у Шуйских катился именно туда.
Инна спустилась за горячей водой и оказалась рядом, пока я вертел грамоту в руках.
— Посольство подождёт до завтра, — тихо сказала она, глядя куда-то мимо меня. — А вот княгиня, поди, уже не дождётся. Когда тебе ещё выпадет вечер в Кремле… без Думы, без послов, без чужих глаз. Ехал бы ты нынче, Дмитрий, а я тут за всем пригляжу.
