Я выждал, пока отпустит.
— Это ты меня прости, в такой час пустила, — сказал я. — Алексей просил, чтобы я сам глянул. Дозволишь?
— Гляди… — выдохнула она. Этот момент был оговорен сразу, когда только стало известно, что Ксения беременна. И у неё было время подготовиться к этому морально. А то, что я лучший лекарь в княжестве, знали очень многие.
Дальше я работал молча.
Живот мягко пощупал поверх рубахи. Дитя лежало головкой вниз, головка стояла уже низко. Дождался схватки, почуял ладонью, как каменеет живот и как отпускает. Пульс на запястье ровный, чуть частит, для родов дело обычное. Потом приложил к животу слуховую трубку, точёную из груши, моей же выдумки вещь. Сердце дитя стучало часто и ровно.
— Всё идёт ладом, — сказал я Ксении. — Дитя лежит правильно, сердечко у него стучит хорошо. Ты в силах. Слушай Инну, дыши, как она велит, и силы попусту не трать. К утру будешь с дитём.
— Раньше срока ведь, — тихо сказала она. — Не страшно это?
— Две седмицы не срок, — ответил я. — Дитя крупное, доношенное. Видимо, ему просто не терпится глянуть на отца.
Она улыбнулась и тут же снова задышала на схватке.
— Как там Алексей? — спросила она, отдышавшись. — Извёлся, поди?
— Молится, — сказал я. — Первый раз вижу, чтобы так усердно.
— Скажи ему… — Ксения слабо улыбнулась. — Скажи, что я его не подведу.
— Сама скажешь.
У двери я задержал Инну.
— Потуг дождётесь без меня. Понадоблюсь, шли повитуху, я внизу.
— Разумеется, Дмитрий Григорьевич, — кивнула она. — Ступай. Тут теперь бабье царство.
Вниз я спускался спокойным. Насколько это возможно, когда внизу мечется будущий отец.
Алексей вскочил мне навстречу, едва я ступил с лестницы.
— Ну⁈
— Всё идёт, как надо, — сказал я. — Сам смотрел. Дитя лежит правильно, Ксения в силах, Инна при ней неотлучно. Осталось ждать. Сядь и дыши. Ты сейчас бледнее роженицы, — усмехнулся я.
Сел он всего минуты на полторы, потом заходил из стороны в сторону.
Врать не стану, ожидание вышло долгим. Часа три, если не больше.
Алексей за это время протоптал в горнице тропу. От печи к окну и обратно. Налитый кубок с вином так и стоял нетронутым. Пару раз он принимался расспрашивать меня про роды, какие я принимал. Я отвечал скупо, без страшных подробностей.
Раз спустилась младшая повитуха, за горячей водой. Алексей кинулся к ней, как в атаку. Та отговорилось, что всё хорошо, и ушла на верх.
Я попробовал занять его тавлеями. Алексей расставил фигуры, сходил дважды и забыл про доску.
Ива посидела с нами, поклевала носом и уснула на лавке у печи, свернувшись калачиком. Дорога по распутице вымотала и её.
Я, чтобы занять руки, перебрал свой лекарский сундук. Проверил иглы, нити в вощёной бумаге, склянки с хлебным вином, корпию. Всё лежало на месте, но рукам требовалось дело.
Наверху ходили. Скрипели половицы, глухо звякала посуда, изредка доносился голос Инны. Раза два Ксения вскрикивала, и Алексей всякий раз дёргался к лестнице. Я всякий раз усаживал его обратно.
— Кричит, значит, силы есть, — говорил я ему. — Молчащая роженица куда хуже, уж поверь.
Под конец он затих и просто сидел, глядя в пол и шевеля губами.
А потом по дому разнёсся крик… ни с чем его не спутаешь.
Алексей вскинул голову. Ива спросонья подскочила на лавке
— Это… — начал Алексей и не смог договорить.
— Это твой ребёнок, — сказал я и сам почувствовал, что улыбаюсь во весь рот.
По лестнице простучали шаги, и спустилась старшая из повитух, раскрасневшаяся, с закатанными рукавами.
— С сыном тебя, Алексей Васильевич! — поклонилась она в пояс. — Мальчик у тебя. Голосистый, крепкий, и Ксения твоя молодцом, разрешилась ладно.
Надо было видеть его лицо. Страх сошёл с него разом. Алексей просиял, шагнул к повитухе, к лестнице, обратно, и вдруг сгрёб меня в охапку. Стиснул так, что рёбра хрустнули.
— Сын, Дима! — орал он мне в ухо. — СЫН!
— Задушишь… — прохрипел я.
Он расхохотался и отпустил. Ива смеялась у печи в голос.
Наверх нас позвали через четверть часа, когда там прибрались.
Ксения лежала бледная, но счастливая. У её груди возился свёрток в чистом полотне. Инна стояла рядом, усталая и довольная, передник уже сняла.
Алексей подошёл на цыпочках. Инна приняла свёрток и переложила ему на руки, показав, как держать под голову.
— Здравствуй, сын, — тихо сказал Алексей.
Свёрток в ответ сморщился и заорал. Алексей заулыбался во всё лицо.
— Как назовёшь? — спросил я.
Он переглянулся с Ксенией, и та слабо кивнула.
— Василием, — сказал Алексей. — В честь отца моего. Пусть дед во внуке живёт.
— Василий Алексеевич, — повторил я. — Добро, звучит.
— И моему отцу отпиши, — тихо попросила Ксения. — Он ждёт.
— Первым же гонцом, — пообещал Алексей. — Пусть Кара-Булат знает, что у него внук растёт.
Пока отец с матерью любовались наследником, я отошёл с Инной к окну.
— Рассказывай.
— Роды чистые, Дмитрий Григорьевич, — вполголоса начала она. — Дитя вышло ходко, Ксения тужилась ладно, как я велела. Разрывы были, да малые… я ушила, три стежка положила нитью варёной, обмыла всё хлебным вином, как у нас заведено. Кровь унялась своим чередом, утроба сжалась и стоит твёрдо, я проверяла рукой. Послед вышел весь, я его разобрала по долькам и оболочки просмотрела на свету, целый, ничего внутри не осталось. Роженица измучена, но в силах. Испить я ей дала и велела спать.
Я слушал и кивал. Про себя переводил на привычный язык. Швы наложены, кровопотеря обычная, плацента цела. Учить Инну было нечему.
— Хорошо, — сказал я. — Теперь слушай, как ходить за ней дальше. В горнице тепло держать, но не парить, бельё менять на чистое. Кормить сытно: бульон, каша, ничего тяжёлого первые дни, и пить давать вдосталь. И смотреть в оба за двумя вещами. Первое, кровь. Сукровица будет идти ещё долго, это как заведено, а вот если хлынет алая да обильно, шлёшь за мной гонца в тот же час. Второе, жар. Озноб на второй или третий день, жар, дурной дух… это родильная горячка стучится, и тут счёт на часы.
Про себя я, разумеется, думал другим словом. Послеродовой сепсис. Но слово это здесь никому не нужно, а родильную горячку повитухи знают и боятся правильно.
— Всё исполню, — кивнула Инна. — Я и сама так же думала.
— И вот ещё. Пожить тебе придётся тут, у Шуйских, эту седмицу.
— Эка невидаль, — фыркнула она. — Я и не собиралась уезжать. Куда ж я теперь от неё.
(От авторов: родильная горячка, то есть послеродовой сепсис, оставалась главной убийцей рожениц вплоть до XIX века. Связь между чистотой рук врача и горячкой доказал Игнац Земмельвейс лишь в 1847 году, и коллеги подняли его на смех.)
Осталось глянуть на виновника переполоха.
Инна распеленала мне Василия на лавке у печи. Тот немедленно выразил всё, что думает о таком обращении, и заорал на весь дом. Орёт, и это хорошо. Крикливый младенец по здешним меркам, это младенец здоровый, и тут я со здешними мерками согласен.
Смотрел я быстро, чтобы не студить. Розовый весь, до пяток. Дышит чисто, без хрипа. Ручки и ножки поджимает, кулачки сжаты крепко. Сунул ему палец в ладошку… вцепился, попробуй отними. Головку ощупал, роднички как положено.
Про себя, по старой памяти, прогнал его по шкале из прежней жизни. Окраска, крик, дыхание, тонус, хватка. По всем статьям высший балл. Вслух сказал проще.
— Богатырь. Здоров, криклив, хватка отцовская. И, кажется, он уже не против подкрепиться.
(От авторов: шкалу оценки новорождённых по пяти признакам предложит американский врач Вирджиния Апгар только в 1952 году.)
Василия запеленали и отдали матери. Ксения приняла его так осторожно, будто он стеклянный. Мы же вышли, прикрыв за собой дверь.
Внизу Алексей поймал меня за плечо.
— Дима… уважишь? Выпьешь со мной за сына? Понимаю, ты с дороги, устал, но такой день…
