Рассвет русского царства. Книга 14 (СИ) - Грехов Тимофей

Барс поправлялся. Борозда на бедре затягивалась, хромота ушла к концу второй недели, и он уже всем своими видом показывал, что недоволен, когда его водили шагом.

Богдан отлежался за пять дней и снова принялся гонять караулы так, что молодые выли.

А я, как только смог держаться в седле без матерных слов, взялся за то чего всегда мало, а именно за создание денег. Конечно, не в прямом смысле… в общем, я взялся за стекло. А потом, когда смогу его делать без замутнения, замахнусь на зеркала, и вот тогда-то деньги поплывут ко мне рекой.

* * *

Стекло я задумал давно. Ещё в Курмыше, глядя на волоковое окошко, затянутое бычьим пузырём.

Слюда стоила, как добрая лошадь, шла в оконницу мелкими пластинками, свет пропускала мутно и держалась плохо. Привозное стекло стоило вдвое, а то и втрое дороже слюды, а билось по дороге так, что до Москвы доезжала хорошо если половина. Стеклянной посуды на Руси не было почти вовсе, кроме той, что стояла по богатым домам как заморская диковина, и ту берегли пуще серебра.

Между тем стекло — это далеко не только окна.

Это склянки для лекарских снадобий, в которых зелье не портится и не отдаёт своим духом. Это посуда, в которой можно варить кислоту… как известно, кислота железо жрёт, а стекло нет. Это линза, а от линзы дорога к подзорной трубе и даже к микроскопу.

А делается всё это из песка. Из песка, золы да извести.

Начал я с сырья, потому что без него городить печь бессмысленно.

Песок нужен был белый. Обычный, рыжего цвета с речного откоса, не годится. Потому что в нем высокое содержание железа, и стекло из него будет получаться зелёным. Белый песок велено было искать по всей округе, и нашли его в двух днях пути, на высоком берегу, в старой промоине, куда ходили только за глиной. Привезли пробный воз, и я его сперва долго тёр между пальцами, а потом промывал в корыте у себя во дворе. Поймал себя на мысли, что сейчас похож на золотоискателя на диком прииске.

Промывка оказалась отдельным мучением.

Песок сыплют в корыто, заливают водой, мешают лопатой и сливают муть. Потом опять, и опять, и опять, пока сливаемая вода не пойдёт чистой. Зимой это делали в тёплом сарае, чтобы вода не мёрзла, и я задействовал на это шесть человек и потратил две недели. Промытый песок сушили на противнях над печью и просеивали через частое сито, отбирая всякий сор.

Второе, что нужно, это поташ.

Тут мне повезло, потому что поташ у меня уже делали. Его получали из золы. Вот только для стекла поташ нужен был куда чище.

Пришлось раствор отстаивать сутки, сливать осторожно, чтобы не взбаламучивать дно, а выпаривать медленно, на малом огне, снимая пену. И золу жечь только от лиственных дров, лучше всего от берёзы, а от сосны не жечь вовсе, потому что смола даёт грязь, которую потом ничем не выведешь.

Третье, известь. Тут проще всего… жжёный известняк у меня был свой.

Известь в стекле нужна за тем, что без неё стекло получается растворимое. Смешно, а правда: свари одну золу с песком, и выйдет прозрачная штука, которая от сырости мутнеет и понемногу расплывается.

Четвёртое, битое стекло. Своего у меня не было, и в первую варку я сыпал купленное, немецкое, которое велел скупать в Москве у всякого, кто продаст, хоть черепками. Бой помогает варке идти ровнее и быстрее.

И пятое, чего у меня не было и достать было негде.

Чёрный тяжёлый камень (пиролюзит), которым немцы чистят стекло от зелени. В моё время его называли иначе, а здешние стеклодувы, по слухам, зовут «стекольным мылом». Я объяснил купцам, как он выглядит и что делает, обещал платить за него как за пряность и стал ждать. Ждать, судя по всему, предстояло долго, а работать надо было сейчас.

Также я не забывал про вопрос касательно людей. Ведь стекло это тайна, которую украсть пожелают многие. К тигельной печи я чужих не подпускал, домну обнёс частоколом, и стекловарня была не менее важным объектом.

Поэтому людей я сам подбирал.

Взял шестерых. Все из Курмыша, все с семьями, все такие, кого я знал не первый год. Двоих от Доброслава, из тех, что стояли у тигельной печи и умели держать язык за зубами. Двоих гончаров, потому что гончар понимает и глину, и жар. Одного бывшего углежога, приученного сутками не спать у ямы.

А шестым, к собственному удивлению, я взял сына Доброслава. Он попросился сам и, прежде чем согласиться, я переговорил с его отцом. Всё-таки Доброслав наверняка хотел, чтобы сын продолжил его дело. Так в принципе и было, но, здраво рассудив, Доброслав не стал чинить препон. Тем более, что своего младшего сына он тоже стал к делу приучать.

На том и сошлись.

Всем шестерым поставили дома в отдельном углу Александрийска, за своей оградой, с воротами и караулом. Жалованье положил тройное против обычного мастерового.

И объяснил я им всё прямо, без обиняков.

— Дело, за которое беретесь, тайное. Кто вынесет за ограду хоть слово о том, что и в каком порядке мы сюда сыплем, того я не пороть буду и не в поруб посажу. Того я повешу за воротами. А семью его вышлю за Суру, к чёрту на кулички, и вольную отберу.

Вроде проняло, тем не менее, когда процесс будет налажен, за ними будет установлен надзор.

— И ещё скажу, чтоб не думали, будто я вас одним страхом держу, — добавил я. — Дело это на всю жизнь. Через пять лет вы будете первыми стекольными мастерами на Руси, а через десять к вам сыновья ваши в подмастерья попросятся. Такого больше нигде не дадут. Ни в Новгороде, ни у немцев.

Вот на этом месте у них заблестели глаза. Кроме страха я поселил в их сознании ещё одну вещь, и она надёжнее любого страха: вера в завтрашний день.

Тем не менее, я разделил работу. Попытался сделать нечто похожее на мануфактуру.

Один занимался только песком: мыл, сушил, просеивал. Второй только золой и щёлоком. Третий известью. Четвёртый топил печь и следил за жаром по цвету в глазке.

Печь начали ставить в середине зимы.

Место выбрали на отшибе, на пригорке за литейной, чтобы ветер сносил дым от жилья. Клали из того же огнеупорного кирпича, что шёл на домну, а его, хвала предусмотрительности, было запасено под завязку.

Сама печь вышла двухъярусная.

Внизу топка с двумя устьями, чтобы подбрасывать дрова с двух сторон и не сбивать жар. Над топкой свод с продухами. Сверху варочная камера, а в ней на кирпичных приступках стояли горшки.

Горшки эти, тигли по-нашему, лепили из огнеупорной глины с добавкой толчёного черепка, сушили в тёплом сарае и обжигали отдельно, потихоньку, чтобы не полопались.

В стенке варочной камеры прорезали окошки, «глазки», через которые мастер берёт массу на трубку. Каждое закрывалось глиняной заслонкой на железном крюке.

И была ещё третья часть, до которой здешние не додумались бы никогда.

Печь для отжига.

Штука в том, что стекло мало сварить. Его надо ещё правильно остудить. Поэтому рядом с варочной мы поставили длинную низкую печь, куда планировали складывать изделия для их последующего остывания.

Намучались с печами, наматерились… хотя этим делом занимался только я.

Но ошибок было много, а сколько ещё выльется, когда мы начнём варить стекло, только Бог мог знать. Ставили печи три недели, потом ещё две сушили.

Сушка вышла отдельной пыткой. Сырую кладку нельзя разогревать быстро, иначе её разорвёт паром изнутри. Сперва в топке жгли солому, потом лучину, потом тонкие дрова, потом обычные, тем самым постепенно поднимая жар.

Несмотря на строительство стекольной мастерской, другие мои начинания продолжали строиться. И я мотался по ним, как заводной.

Плотину на зиму закрыли, но ряжи набивали камнем и в мороз, чтобы к весне встать под воду готовыми. Дорогу от Александрийска до большака домостили ещё по осени, и по ней теперь возили лес. Стены литейной подняли под крышу и накрыли. Замочную мастерскую поставили и утеплили, и Доброслав переселил туда четверых курмышских, которые целыми днями пилили, гнули и калили пружины для кремнёвых замков.