Доктор Торндайк. Исповедь Хелен Вардон - Фримен Ричард Остин

Наш врач, доктор Шарп, разделял мои опасения; он просил отца быть осторожным, избегать не только переутомления, но и любого волнения. Я с содроганием вспомнила наставления медика, о которых совершенно позабыла прежде. Отчаяние отца, его горе, его гнев против человека, заставившего меня заплатить столь дорогую цену, – мысли об этом лишь усиливали мое беспокойство. Я не учла, каким потрясением станет для него эта встреча, к которой он совсем не готов.

Подобный исход вполне вероятен. Отец вернется домой, как обычно, рассчитывая застать меня, и тут, без всякого предупреждения, в одно мгновение узнает, что меня навсегда вырвали из его жизни. Для него такое известие станет сокрушительным ударом.

Чем дольше я размышляла, тем невыносимее становилось ожидание. Что, если, прочтя мое послание, он серьезно заболеет? Такая возможность казалась не просто пугающей, но весьма вероятной. А если он уже распечатал конверт! Если он сейчас лежит, сраженный ударом, и рядом только слуги! Я в красках рисовала себе эту ужасающую картину, и страх мой рос с каждым мгновением; я думала, как скоро смогу сбежать к отцу, и тут мои мысли прервал голос мистера Отвея. Вначале я даже не слышала отчетливо, что он говорит, пока с усилием не оторвалась от своих жутких мыслей.

– Конечно, – продолжал он, когда я начала воспринимать его слова, – это подходило мне как одинокому холостяку, – но теперь не подходит. У нас будет дом совсем другого класса. И нужно будет нанять новых слуг. Я оставлю миссис Грегг, если вы не возражаете: она давно со мной и знает мои привычки, но нам понадобятся еще две служанки.

– Миссис Грегг ваша единственная служанка? – спросила я с отсутствующим видом.

– Да, – ответил он, – вернее, единственная живущая у меня служанка. По утрам приходит девушка и помогает ей в работе по дому и следит за порядком, когда миссис Грегг уходит за покупками. Поэтому она смогла сегодня утром прийти в церковь.

Мы свернули на тихую сельскую дорогу и через несколько шагов подошли к его дому. Миссис Грегг, которая, очевидно, быстрее пришла по другой дороге, стола в открытой двери, говоря с девушкой лет шестнадцати. Когда мы поднялись по ступенькам, миссис Грегг обратилась к мистеру Отвею:

– Мне нужно кое-что сделать в городе. Хотите, чтобы Лиззи осталась, или сами откроете дверь, если кто-нибудь придет?

– О, ей не нужно оставаться, миссис Грегг, – был ответ. – Я никуда не пойду. Но, пожалуйста, не задерживайтесь.

Миссис Грегг отпустила девушку и вышла за ней, закрыв дверь.

Мистер Отвей повесил шляпу на крючок в прихожей, поставил трость на стойку и виновато добавил:

– У миссис Грегг не совсем такие манеры, каких можно ожидать от служанки, но она достойная женщина, и можно ей полностью доверять. Она с севера, где манеры немного грубоватые. Показать вам вашу комнату?

Не дожидаясь ответа, он начал подниматься по лестнице на второй этаж, провел меня в спальню, остановился в замешательстве в двери и осуждающе посмотрел на скромное помещение.

– Неподходящее место для вас, Хелен, – сказал он, – но это мы исправим. Холостяку оно вполне подходило. Когда пошлете за своими вещами, увидите, что шкаф и выдвижные ящики пусты. Мои вещи в гардеробной, это небольшая комната справа. А сейчас я вас оставлю.

С этими словами он вышел, закрыв за собой дверь, и я услышала, как по лестнице спускаются тяжелые шаги.

Какое-то время после его ухода я осматривалась в совершенном отчаянии. Комната убогая, почти до нищеты, поразительно убогая для такого предположительно состоятельного человека. Но не данное обстоятельство наполняло меня ужасом. Привычка к спартанским условиям выработала во мне нетребовательность к быту. В отчаяние повергло меня неожиданное и горькое осознание: собственная воля мне больше не принадлежит. Я отдала себя во владение другому человеку – незнакомцу, к которому теперь испытывала все растущее отвращение. И помещение это не моя комната, а общая спальня. Личное пространство, право на сдержанность – все исчезло. Я принадлежу ему безраздельно. Клятва звучала так: «…повиноваться ему, начиная с сего дня и до смерти». И теперь нет права уйти или протестовать против его отвратительной близости. Я добровольно отказалась не только от свободы, но и от возможности противиться самому гнусному вторжению.

Конечно, я все это знала заранее. Но в суете и спешке, в тревоге и возбуждении от событий, заставивших меня принять поспешное решение, мое восприятие частично затмилось. Я знала, что делаю, но полностью осознавала лишь смутно. И только содержимое этой убогой комнаты и присутствие человека, который имеет на нее такое же право, как я, помогли мне осознать все с ужасающей ясностью.

Вскоре я с тупым любопытством узника, переведенного в иную камеру, принялась обследовать комнату: открывала порожний шифоньер, выдвигала пустые секции простого соснового комода. Потом заглянула в гардеробную – всего лишь крошечный закуток, снабженный рукомойником и небольшим шкафчиком с ящиками для белья, и даже подошла к окну, чтобы сквозь прикрытые ставни увидеть сад и улицу. Я уже собиралась отвернуться от окна, когда заметила человека, быстро идущего к дому. Сердце мое дрогнуло от радости, смешанной с тревогой.

Это был мой отец.

Я смотрела, как он подходит к дому, и с каждым его шагом усиливался мой страх. Каждое его движение свидетельствовало о возбуждении и гневе, быстрая походка, агрессивно выдвинутый подбородок, посадка плеч, то, как он ухватил за середину трость, словно собираясь нанести удар, – все было полно угрозы. Когда он подошел ближе, я спряталась за занавесью, но продолжала смотреть на отца с растущей тревогой, потому что видела его глаза под насупленными бровями, искаженный рот и необычно пятнистое лицо пурпурного цвета. Он выглядел пьяным, но я знала, что это не так.

Подойдя к калитке, он яростно распахнул ее, вошел и с силой захлопнул за собой; никогда раньше он так не делал. Отец прошел по дорожке, не посмотрев наверх, и исчез из моего поля зрения, а через мгновение я услышала громкий звон колокольчика, за которым последовали удары в дверь.

Я колебалась, не зная, что делать. Спуститься и попытаться его успокоить или оставаться здесь и ждать, когда пройдет первая вспышка гнева? Я вышла из спальни на площадку и стояла, прислушиваясь. Слух мой ловил тихий, медленный шаг мистера Отвея; затем раздался звук открываемой двери. И потом – громкий и яростный голос отца:

– Где моя дочь, Отвей? Она здесь?

– Да, – ответил мистер Отвей, – она наверху. Мы только что вернулись из церкви.

– Вы хотите сказать, – спросил отец, – что брак уже заключен?

– Да. Мы поженились полчаса назад.

– Что?! – взревел мой отец. – После моего письма? Вы сказали ей об этом письме? Не сказали, проклятый мошенник! Вы обманули ее!

– Что касается вашего письма, мистер Вардон, – услышал я ответ мистера Отвея, – я сам его еще не видел. Моя утренняя корреспонденция все еще…

Здесь дверь закрылась, и его голос стал неслышен. Они вошли в одну из комнат. Я вернулась в спальню и села на стул, дрожа с головы до ног. Во имя Господа, о чем говорил мой отец? Обманута? Правда ли это? Возможно ли, что я обманом завлечена в руки неуклюжего негодяя под ложным предлогом? Просто невероятно. И все же… Когда ошеломление от его невозможных слов прошло, буря гнева и негодования разразилась в моей груди, и я готова была броситься вниз и обрушиться на мистера Отвея, когда дом содрогнулся от тяжелого удара. Я вскочила со стула и на крыльях ужаса полетела вниз по лестнице и открыла первую же дверь, к которой подошла.

С того незабываемого мгновения прошли годы, но и теперь, когда я пишу эти строки, роковое видение стоит предо мною; я отворила дверь – и реальность предстала во всем своем ужасе. Взгляд мой выхватил эту сцену лишь на краткий миг, прежде чем я бросилась в комнату, но память о страшном видении пребудет со мной до конца моих дней.

Мой отец бездыханно лежал на полу у камина, его неподвижные глаза были устремлены на потолок, и из маленькой раны на правой стороне лба на висок пролилось несколько капель темной крови. Наклонившись к нему, стоял мистер Отвей с пепельным лицом и отвисшей челюстью – сама картина ужаса и смертельного страха, – в правой руке мистер Отвей держал прочную малакксую трость отца с тяжелой серебряной ручкой.