Доктор Торндайк. Исповедь Хелен Вардон - Фримен Ричард Остин

Я на цыпочках подошла к двери и прислушалась. Трость поставили на место на стойку, потом мне показалось – я не была уверена, – что отец открыл ящик для писем. Через несколько секунд я услышала тихий скрип и узнала дверь кабинета, спустя короткий промежуток скрип повторился, дверь закрылась. Газ в прихожей выключили, и по лестнице начали подниматься шаги.

– Это ты, дорогой папа? – спросила я.

– Конечно я. О злое и непослушное дитя и кокотка! – был долгожданный ответ. – Разве я не велел ложиться в постель?

– Да, и я собираюсь лечь. Но мне хотелось увидеть, что ты благополучно вернулся после твоих блужданий.

– Непослушная! – воскликнул он, входя в мою дверь. – Это бедная старая королева Анна не давала тебе забраться в уютное гнездо. Я тебя знаю.

Он мягко потянул за хвост, в который я собрала волосы, и, поцеловав в кончик носа, продолжил:

– И выглядишь ты усталой, как пресловутая собака – единственная собака, способная уставать. Теперь ложись и спи, как молодая соня. Покойной ночи, дорогая Джимми.

С помощью того же удобного хвоста он притянул мою голову, снова поцеловал и пошел по коридору, негромко напевая, но так, что я слышала:

Быстро стихающие звуки обозначили закрывание двери, и снова приятная тишина опустилась на дом. Но я продолжала стоять в открытой двери, глядя в темноту. Видел ли отец письмо? Он казался очень веселым, но оставался бы веселым, даже если бы шел на виселицу или к столбу. Таков его характер. Но его веселье казалось мне более искренним, чем раньше в этот же вечер. Однако нет смысла гадать; на вопрос легко получить ответ. Взяв с подсвечника коробок спичек, я тихо спустилась по лестнице, держась рукой за перила, ощупью находила путь внизу, пока не добралась до двери. Здесь я зажгла спичку и при ее свете заглянула через решетку в ящик для писем.

Он был пуст. Письмо взяли.

Я погасила спичку, бросила ее на поднос на столе и вернулась по лестнице в свою комнату. Неслышно закрыв дверь, закончила приготовления, погасила свет и легла, испытывая неожиданное облегчение: теперь я могу уснуть и забыть о тревогах и беспокойствах дня.

Мой отец спасен! Никаких страхов неминуемой трагедии, никакого ужаса от предстоящей катастрофы и позора. Мой отец спасен. В одиннадцатом часу я сделала ставку на его жизнь и свободу, и одиннадцатый час оказался не слишком поздним.

Но долго, очень долго сон не приходил, позволив мне на время забыть о реальностях жизни. Благословенное чувство спасения от ужасной опасности, ощущение вновь обретенной безопасности сменилось холодной реакцией. Ибо это еще не конец. Я назвала цену за жизнь отца и предъявила ее. Но ее еще предстоит заплатить. И только теперь, когда могла без ужаса думать о безопасности отца, я начала понимать, какую горькую цену мне предстоит заплатить. Я не хотела отказаться от сделки, потому что заключила ее с открытыми глазами и снова пошла бы на нее, если бы потребовалось. Но это была ужасная цена. Я отказалась от своего права – драгоценного права женщины избирать себе спутника жизни – за чечевичную похлебку [5]. Мне придется заплатить эту цену и платить ее всю жизнь.

Час за часом лежала я, глядя в темноту широко раскрытыми глазами, мысли мои уходили в разных направлениях. То в спокойное, безмятежное прошлое, то в туманное унылое будущее, откуда бежали в страхе. Но всегда, куда бы они ни заходили, за ними возникала то смутная и далекая, то ужасно отчетливая неуклюжая фигура с равнодушным восточным лицом, как перед рыбаком из арабских сказок в дыме, выходящем из волшебного кувшина, возникает угрожающая фигура гигантского джинна.

Я пыталась бесстрастно оценить характер мистера Отвея. Это было очень трудно. Разве он не явился в нашу жизнь, как злой дух, чтобы в одно мгновение уничтожить мир и счастье нашего мирного дома? Разорвать спокойную дружбу с отцом? Превратить в пыль и пепел все смутно-сладкие девичьи мечты? Убрать из моего будущего теплое солнце и заполнить небо монотонной свинцовой серостью? Тем не менее я пыталась думать о нем справедливо. Бесчувственно, цинично он прогнал свою колесницу Джаггернаута [6] над отцом и мной, его взгляд устремлен только на его желания и больше ничего не видит. Он абсолютный эгоист. Это неоспоримо. По какой-то причине он хочет на мне жениться. И чтобы достичь этого, он готов подвесить нас обоих на дыбе и с бесстрастной выдержкой поворачивать винт, пока мы не сдадимся. Думать о таком очень неприятно.

С другой стороны, похоже, он по-своему справедлив. Он ни разу не пытался изменить предложенные мне условия. Более того, в письме ко мне он трактовал средства, которые отдаст в долг отцу, почти как дар, ничем не обусловленный. И он не скуп. Пять тысяч фунтов – очень большая сумма за возможность жениться на не желающей этого невесте. При других обстоятельствах я могла бы оценить подразумеваемый комплимент. Теперь, однако, я могу только не называть его скупым.

Но когда я думала о нем как о спутнике, с которым должна буду провести всю жизнь – или по крайней мере ту ее часть, что имеет значение, – эта мысль становилась просто невыносимой. Жить день за днем и год за годом под одной крышей с этим громоздким, скучным, отвратительным человеком, сидеть с ним за столом, ходить рядом с ним, проводить с ним наедине вечера – просто ужасно. Я даже думать об таком не могла. И однако через несколько стремительно несущихся дней я окажусь в этой ужасной реальности.

И вопрос не только в дружеских отношениях – но от этого аспекта я трусливо отвела мысли. Я не смела думать о том, что действительно означает брак. В обычных условиях скромность позволяет незамужней девушке изредка застенчиво думать о самых интимных сторонах брака; но когда мне в голову непрошеной приходила такая мысль, меня охватывали стыд и отвращение, и я с дрожью зарывала лицо в подушку.

Было облегчением обратиться от тревожного настоящего и немыслимого будущего к прошлому и даже к будущему, которое могло бы быть. Потому что, как у большинства девушек, у меня имелись свои мечты. Дружба с отцом дарила мне радость и наполняла жизнь интересом, но никогда не казалась пределом мечтаний. Я всегда видела в этих отношениях лишь пролог к настоящему пути, который лежал – еще незримый – за ближайшим горизонтом моего девичества. И хотя грядущее виделось туманным, в нем все же угадывались вполне ясные очертания.

Стремления многих современных девушек связаны с университетами и лабораториями, с трибунами и форумами. Кажется, они жаждут славы или хотя бы известности, желая соперничать с мужчинами за высокие посты в политике, науке или литературе. Читая страстные манифесты этих женщин, требующих политического и экономического равенства, я лишь смутно удивлялась. Неужели они так одержимы желанием собирать «плоды Мертвого моря», что добровольно отрекаются от Древа Жизни с его благословенными дарами любви и материнства? В этом отношении мое сознание оставалось совершенно чистым.

Что же касается условий, в которых я воображала себе реальность, плоды и цвет женской доли, то здесь мне не хватало ясности. Собственный дом, столь же мирный и уютный, как отцовский, – место, которым я могла бы гордиться и которое открывало бы мне дверь в большой мир; и милый выводок маленьких созданий, в ком повторилась бы моя юность и на кого я могла бы перенести свои амбиции, – вероятно, таковы были мои бессвязные мечты, если бы удалось их собрать воедино. Но это невозможно. Отсутствует зеркало. Подобно тому, как зажигательное стекло собирает солнечный луч, любовь мужчины сосредоточивает разрозненные девичьи думы в одной точке, где грядущее обретает живые и четкие краски. Однако такого влияния во всей его полноте никогда не было в моей жизни. Мне нравилось общество мужчин, но только из-за их более широких интересов и разнообразных познаний. Никакого опыта сентиментальных или романтических чувств у меня не имелось.