Доктор Торндайк. Исповедь Хелен Вардон - Фримен Ричард Остин

И однако маленький бог не совсем забыл обо мне. Его оперенные стрелы пролетели так близко от меня, что я не уверена, что осталась невредимой. Этот маленький эпизод, совершенно невинный, по совести говоря, произошел два года назад, когда мистер Дейвенант приехал из Оксфорда с группой студентов, чтобы провести каникулы у нас по соседству. Я встретилась с ним три раза на основе случайного знакомства, и мы говорили о «высокой философии» с пылким интересом молодости. И это все. Он был перелетной птицей, ненадолго приземлившейся на окраине моего существования, чтобы улететь в неизвестное и навсегда исчезнуть.

Это казалось малозначительным событием. Множество других мужчин приходило и уходило таким же образом. Но все же была разница – для меня. Другие мужчины тоже говорили о «высокой философии», но я совершенно забыла, что они говорили. Совсем не так произошло с мистером Дейвенантом. Снова и снова я думала о разговорах с ним, которые, откровенно говоря, не были ни слишком умными, ни оригинальными, а потому, что мне нравилось говорить с ним. Иногда я удивлялась, замечая, как хорошо помню эти разговоры, помню каждое слово и тон приятного мужского голоса. С тех пор прошло два года – большое время в жизни девушки, но по-прежнему мистер Дейвенант – кстати, его звали Джаспер, это имя казалось мне приятным, – оставался фигурой, выделяющейся из туманной массы людей, прошедших через мое кратковременное существование. И сегодня, в вечер горя и отчаяния, когда казалось, что все достойное в жизни уходит, я лежала в темноте, смотрела на потолок, и снова возникло воспоминание о нем. Снова я услышала его голос, каким необыкновенно спокойным он мне показался, произносящий странные заумные слова; вспомнила выражение глаз, ясных, карих, полных живости и свежести юности, необычную улыбку, слегка искажавшую рот и придававшую особую пикантность словам. Я вспомнила это все ясно, отчетливо, словно слышала только вчера: слова мудрости, юмористический поворот речи, искренний, почти страстный тон, небрежные манеры, дружеские, но почтительные, – все это пришло ко мне, как сотни раз в прошлом, хотя происходило два года назад.

Он оставался лишь незнакомцем, случайным прохожим, что лишь на мгновение возник на моем горизонте и скрылся навсегда. Но даже в этом мимолетном явлении угадывалось некое достоинство, некая внутренняя сила, позволившая мне заглянуть в мир, доселе неведомый. Он стал моим мимолетным увлечением – крошечным, но единственным, что я имела; в нем сосредоточилось все, что могло бы произойти, но чему не суждено сбыться.

И так случилось, что в ту ночь, когда я прощалась с юностью и туманными надеждами, этот образ вновь предстал предо мною. Он не покидал меня, пока наконец сон – сон крайнего изнурения – не сомкнул мне веки, отрешив от реальностей той жизни, где я знала счастье и которая уже никогда не возвратится.

Глава 5. На краю

Даже сейчас мне не хочется думать о последующих четырех днях. С каждой минутой страшная перемена в моей жизни становилась все более отчетливой, угрожающей, ужасной. Невозможно было игнорировать отвратительные реальные события, что произойдут со мной. Они не отпускали меня, заполняли все мои мысли днем и преследовали во сне по ночам. Иногда я думала о решении всех жизненных трудностей, на которые намекнул отец, но, увы, в нынешних обстоятельствах даже это не было решением. Смерть освободила бы меня от рабства, в которое я себя продавала. Смерть освободила бы моего отца от обязанностей по родительской опеке, но достижение этого стало бы бесчестным нарушением моего договора с мистером Отвеем. Целесообразность и честь требовали, чтобы я выполнила условия нашего договора.

Было невероятно трудно прожить эти четыре дня с веселым лицом по необходимости и с как можно меньшими переменами в моем обычном поведении. Это оказалось труднее всего. Сохранять внешность спокойного веселья, являвшегося обычным тоном нашего дома, улыбаться, шутить, обсуждать предполагаемые работы, говорить об истории, о которой я предположительно читала, и все время чувствовать, как с каждым ударом сердца приближается роковой день. Вот что было самым трудным. Но это следовало сделать и сделать тщательно, потому что внимательный и сочувственный взгляд моего отца заметил бы малейшие признаки сигнала тревоги. Мне надлежало вести себя так, чтобы он ни о чем не подозревал.

И, вероятно, это было самой горькой каплей в горьком напитке. Потому что у меня впервые в жизни появилась тайна от отца. Я постоянно обманывала его. И правда, которую я скрывала от него и которой делилась с незнакомцем – по сути, с врагом, – глубоко задевала его интересы. Но и на это приходилось идти. В том-то и заключалась суть всего соглашения. Ибо если бы отец хоть на мгновение предположил, что я собираюсь сделать, то вмешался бы, и это вмешательство не стало бы простым убеждением. Он спокойный человек, вежливый, с мягкими манерами, уравновешенный, терпеливый – но только до определенного момента. И когда этот момент наступал, мой отец способен был удивить тех, кто его мало знает. Как тяжелый предмет, его трудно привести в движение, но и трудно остановить, когда он начал двигаться. Если бы он заподозрил, что мистер Отвей оказывает на меня нечестное давление (а он точно это делает), я бы не удивилась последствиям для мистера Отвея.

Но как я ни пыталась хранить тайну, невероятное напряжение тех несчастных дней, должно быть, сказывалось на моей внешности. Несколько раз я замечала, что отец тревожно смотрит на меня, торопилась стать веселой и отвлечь его внимание от себя. Но мое напускное веселье его не обманывало, хотя он до самого последнего вечера ничего не говорил, когда, как я думаю, мои попытки скрыть терзавшее меня горе были не слишком успешны. И вот тогда он заговорил со мной очень серьезно.

– Я гадаю, что с моей маленькой девочкой, – сказал он, задумчиво глядя на меня, когда мы сидели за ужином. – В последнее время она бледна и выглядит усталой и измученной. Может, слишком много королевы Анны и слишком мало сна?

– Я себя хорошо чувствую, – ответила я.

– Это уклонение, дочь моя, и к тому же неправда, как я подозреваю. Ты не кажешься больной. В чем дело, Джимми?

– Ни в чем, дорогой папа, – ответила я, испытывая угрызения совести оттого, что говорю неправду. – В последнее время я плохо сплю, но не из-за чтения. Может, дело в погоде.

– Хм, – произнес он. – Может, в этом дело, а может, и нет. Ты уверена, что тебя ничего не тревожит? Выражаясь откровенно, никакой молодой человек, например, не соперничает с королевой Анной за твое внимание?

Я горько рассмеялась. Если бы это было так! Но увы! Я слишком застрахована от таких тревог. И поэтому смогла ответить с относительно чистой совестью.

– Нет, конечно нет. Ты же прекрасно знаешь. Как подобное возможно, если ты так прочно держишь меня в клетке?

– Это верно, Джимми, – ответил он. – Я точно не заметил поблизости ни одного черного кролика. Но, возможно, в клетке вся трудность. Девушке скучно жить взаперти с таким стариком, как я. Ведерко для угля и тому подобное хороши для древней окаменелости, высосавшей все соки из жизни и вынужденной довольствоваться оставшимся кусочком говядины. Но девушке это не подходит. Твой апельсин все еще не тронут, Джимми, дорогая, и нельзя допустить, чтобы он переспел.

– Я всегда была счастлива с тобой, дорогой мой отец, – проговорила я, чувствуя, как к горлу подступает комок. Каким блаженством казались мне эти годы! И как хотелось бы верить, что эта мирная, спокойная жизнь продлится вечно. Будь то в моих силах, я бы никогда не просила иной доли.

– Я знаю, моя дорогая, – ответил он, – всегда довольная, веселая и добрая к своему старому отцу. Но все же не нужно быть слишком довольным. Время от времени следует что-нибудь менять. В последние дни я был немного занят, но сейчас свободен. Что скажешь, если мы несколько дней проведем в Лондоне? Мы давно не посещали город. Возьмем неделю и немного развеемся? Нанесем пунцовый оттенок, очень тонкий и изящный, на метрополис. Посмотрим, есть ли в этом огромном мире несколько достойных людей. Как думаешь?