Синкуб - Небоходов Алексей

Она осторожно встала, ощущая, как легко тело подчиняется движению, и подошла к окну. Внизу мерцали огни ночной Москвы – города, который скоро окажется в зоне её влияния. Где-то там жили мужчины, которые станут источником силы. Где-то там, среди этих улиц, она будет существовать как новая звезда, как кумир, как почти божество для тысяч.

Глубоко внутри, в остатках человеческого сознания, Алевтина понимала, что должна ужасаться происходящему. Но новая сущность реагировала иначе. Она чувствовала голод – настойчивый, требующий, и предвкушение будущего вызывало не отвращение, а странное, искажённое возбуждение.

– Аля, – произнесла она вслух, пробуя имя.

Имя, которое скоро появится на афишах. Имя, которое будут скандировать, не подозревая, что каждый крик отдаёт ей часть жизни.

Она улыбнулась отражению в тёмном стекле. Улыбка вышла жёсткой, нечеловеческой – такой, какая бывает у существа, впервые осознавшего собственную силу.

Ордынцев считал, что создал идеальный инструмент. Он упустил одно: даже умирая, Алевтина Каглицкая оставалась собой – амбициозной, расчётливой, привыкшей управлять. Теперь, с новыми возможностями, она получила шанс, о котором раньше не позволяла себе даже думать.

Три ночи в Стрептопенинске не уничтожили её – они её пересобрали. И если раньше она действовала по чужим правилам, теперь собиралась писать свои.

Голос Алевтины поначалу дрожал и не слушался: три недели упрямых занятий с холодной, педантичной преподавательницей превратились в борьбу старых привычек с новым телом. Но однажды, повторяя гамму перед зеркалами студии, она без усилия взяла верхние ноты – и голос зазвучал глубоко, с плотной вибрацией, которую сама учительница назвала тревожной. Это был первый ощутимый прорыв.

За следующие два месяца тело Алевтины – теперь «Али» – постепенно становилось инструментом. Хореография требовала невообразимой гибкости; пластика преподавателя-«вечного» открывала движения, выходящие за пределы привычного. Имиджмейкеры сразу отвергли светлые тона: серебристые ткани, тёмный бархат и металлический блеск подчёркивали её новую суть.

Параллельно шла запись дебютного альбома – в подвале старого особняка. В полумраке студии она впервые ощутила, как её голос подпитывает слушателей: запись словно вытягивала силы из музыкантов и техников, оставляя их бледными и усталыми. Продюсер, заслушавшись, объявил дубль идеальным, и за две недели появились десять песен – современные биты соединялись с древними мелодиями и текстами о любви, утрате и неотвратимой судьбе.

Первый концерт прошёл в клубе «Полуночники». Тьма. Один луч – и она: в серебристом облегающем платье, с глазами, пылающими изнутри. Низкий, почти телесный звук всколыхнул зал. Взгляд за взглядом энергия стекалась к сцене, наполняя Али силой. Во время кульминационной баллады она без разбора пила поток восхищения, и зал, охваченный трансовым оцепенением, смог лишь дрожа аплодировать, ощущая одновременно восторг и истощение.

В гримёрке её уже ждал Ордынцев – архитектор проекта. Он поздравил с фантастическим успехом и объявил:

– Пусть следующий зал будет на тысячу мест. Потом – три. А к концу года – стадионы.

Он напомнил, что «Али Калицкая» – новый инструмент, и чем раньше она с этим смирится, тем лучше. Али, глядя в зеркало, приняла новую личность: Каглицкой больше нет.

Но за созданным образом – суккубом, питающимся толпой, – сохранилось ядро старой Алевтины: холодное, расчётливое, мыслящее. Ордынцев не подозревал, что воплотил не безвольный инструмент, а существо с собственной волей и амбициями.

Параллельно в её жизни появилась сестра Лидия – тонкий мастер костюмов, чьи эскизы напоминали доспехи ведьм. В тесной мастерской на Таганке Лидия, не нуждаясь в словах, шила для Али наряды, позволяющие телу и голосу звучать ещё мощнее. Между ними возникла безмолвная связь: Али расплачивалась энергией толпы, Лидия укрепляла её броню.

Теперь, выходя на сцену, Али-Калицкая не просто исполняла песни – она подпитывала зал древней силой, и инструментарий Ордынцева лишь начинал раскрываться. В зеркале она видела не только себя, но и будущую властительницу, над которой никто не властен.

Когда занавес опускался и аплодисменты стихали, для Али начиналась другая жизнь – тёмная, тайная, столь же необходимая, как и публичная. Концертная энергия толпы питала её, но никогда не насыщала полностью. Оставался голод – глубокий, древний, требующий интимной близости и полного поглощения. Именно поэтому после каждого третьего или четвёртого выступления она позволяла себе настоящую охоту, выбирая из сотен поклонников того, кто светился ярче других, кто излучал особенно плотную жизненную силу. И сегодняшний вечер должен был стать именно таким – вечером полноценного пиршества.

Аля вернулась в гримёрку под последние отзвуки аплодисментов. Три выхода на бис истощили публику: из зала выходили шатающиеся, словно пьяные люди – с блаженными улыбками и пустыми глазами. Концерт в «Метрополе» собрал полный зал, и энергия со сцены наполнила её тело приятной тяжестью. Но этого было недостаточно. Поверхностная подпитка толпой никогда не заменяла глубокого, интимного насыщения, которое можно получить лишь от одного человека, полностью отдающего себя – добровольно или нет.

Сидя перед зеркалом, Аля неторопливо снимала сценический макияж. Перед глазами всё ещё стоял образ мужчины из третьего ряда – высокого, спортивного, с тёмными волосами и улыбкой, от которой обычные женщины, вероятно, теряли голову. Но Алю интересовало не лицо. Она видела ауру – плотную, насыщенно-золотистую, пульсирующую жизнью и силой. Такие встречались редко: у большинства людей энергетические контуры были блеклыми и размытыми. Этот же светился, как маяк в ночном море. И то, как он смотрел на неё во время концерта – с обожанием, вожделением и полным отсутствием защиты, – лишь подтверждало: идеальная жертва.

Дверь гримёрки приоткрылась, и в проёме показалось лицо ассистентки Марины.

– Аля, там поклонник с цветами. VIP-пропуск. Пустить?

Аля посмотрела на отражение и поправила прядь волос, упавшую на лицо. Зрачки на мгновение вспыхнули красным – неконтролируемая реакция на предвкушение.

– Конечно, Мариночка. И оставь нас, пожалуйста. Подготовь машину через полчаса.

Марина кивнула и исчезла. Секунда – и появился он, тот самый, из третьего ряда. Букет белых лилий в одной руке, коробка конфет – в другой. Классический образ успешного мужчины: дорогой костюм, часы, аромат парфюма, создающий иллюзию недоступности. Но Аля видела глубже. Видела одиночество за уверенностью. Страсть, замаскированную под светский интерес. Энергию, которую он неосознанно предлагал ей, просто находясь рядом.

– Вы были великолепны, – произнёс он. – Я Максим. Максим Рогозин.

Голос был глубоким, с богатыми обертонами, речь – поставленной.

Аля поднялась с кресла и медленно подошла – не торопясь, позволяя его взгляду скользить по каждому изгибу её тела. На ней было простое чёрное платье, подчёркивающее бледность кожи. Она забрала лилии из его рук и поднесла к лицу.

– Люблю этот запах, – проговорила она низким голосом. – Он такой… насыщенный.

Максим улыбался, не в силах отвести взгляд. Это не было магией или гипнозом в привычном смысле – скорее естественным воздействием суккуба на человека. Его сознание видело в ней идеал: недоступную мечту, внезапно оказавшуюся на расстоянии вытянутой руки.

– Я слежу за вашим творчеством с самого начала, – сказал он, явно стараясь выглядеть интересным собеседником. – У вас особенный голос. Он… проникает под кожу.

Аля улыбнулась. Если бы он только знал, насколько точным было это описание.

– Знаете, Максим, обычно после концертов я чувствую себя опустошённой, – она говорила тихо, почти вполголоса, заставляя его наклониться ближе. – Но сегодня почему-то полна энергии. Возможно, дело в особенной аудитории.

Она легко коснулась его запястья – как бы случайно, но точно выверенно. Кожа к коже. Первый физический контакт, через который она уже различала вкус его жизненной силы: едва уловимый, обещающий.