Синкуб - Небоходов Алексей

Он проснулся.

Алевтина увидела глаза – открытые, живые. Увидела, как мёртвое становится тёплым, как кожа перестаёт быть трупной. Всё в ней кричало «нет», но тело предало. Страх смешался с возбуждением так тесно, что она уже не могла отделить одно от другого. Она ненавидела себя за эту физиологию и всё же не могла её остановить. Он говорил с ней как с женой.

– Жена. Моя.

И каждое слово било печатью.

Утром он снова лежал мёртвым, с руками на груди, как их положили. А на её теле остались следы: синяки, укусы, разорванная рубашка и чёрное перо на подушке с металлическим отливом. Солнечный свет был слишком ярким – он освещал не сон, а факт.

Вторая ночь сломала волю. Она уже знала, что будет, и не смогла уйти: дверь запирали, слуги улыбались слишком ровно, а связь с внешним миром рассыпалась в шорох, когда она набирала номер Ордынцева. Она попыталась спрятаться в другой комнате – её вернули «с достоинством». У неё отняли даже иллюзию выбора.

И самое страшное – что-то в ней начало менять вкус. Не мысли – кожу. Глаза. Голос. Она замечала это утром в зеркале: лицо становилось безупречнее, словно стирались мелкие изъяны. А внутри вместо отвращения росло странное ожидание ночи. Не потому, что ей нравилось. Потому что её уже перестраивали.

Третья ночь сломала тело. Это была не просто близость – это было изъятие. Словно из неё вытягивали не кровь, а саму возможность быть собой. После третьего раза она уже не могла подняться. Волосы выпадали, кожа серела, пальцы становились чужими. Она поняла, что умирает, ещё до того, как умерла. Смерть была не внезапной. Она была закономерной, как итог процесса.

На этом месте воспоминание всегда обрывалось – дальше начиналось уже не её решение. Она помнила только холод, темноту и тишину. И голоса – не над ней, а о ней, в третьем лице.

Ордынцев не пришёл спасать. Ордынцев пришёл фиксировать.

Она не видела его лица, но узнала голос – ровный, уверенно холодный, как на закрытых совещаниях. Тем самым голосом, которым говорят о судьбах людей как о пунктах плана.

– Она полностью готова к использованию, – произнёс он тихо, кому-то по телефону. Без эмоций. Почти шёпотом. Словно боялся, что стены услышат.

На другом конце подтвердили и сбросили.

И именно тогда Алевтина поняла – не разумом, а последним остатком себя: её смерть не была случайностью. Её привезли туда не только ради денег. Её готовили. Её вели. И те, кто улыбались в ЗАГСе, и тот, кто оформлял отпуск так легко, и тот, кто называл это «традицией», – они знали, чем всё закончится.

Алевтина моргнула, возвращаясь в настоящее – в полумрак гостиной, к тёмному окну, где по-прежнему не отражалось её лицо. В горле стояла сухость, в пальцах – лёгкое покалывание, будто память снова пыталась прорваться через новую оболочку. Она поднялась и подошла ближе к стеклу. Москва внизу шевелилась, жила, не подозревая, что в некоторых историях конец не ставят точкой. Его запирают, как дверь, до следующего щелчка.

И где-то глубоко внутри, там, где когда-то держалась её человеческая уверенность, теперь жила другая тьма – холодная, терпеливая и уже не совсем принадлежащая ей.

Пробуждение было мучительным. Сознание возвращалось рывками, словно его вытаскивали из удобной темноты в резкий свет. Тело казалось чужим и непослушным, будто все внутренние механизмы заменили, не предупредив владелицу. Каждое движение давалось с трудом, каждый вдох жёг лёгкие странной, непривычной силой, расходившейся от груди к конечностям. Это была не боль – ощущение присутствия чего-то иного, навсегда поселившегося внутри.

Она попыталась открыть глаза, но веки не слушались. Сквозь сомкнутые ресницы пробивался рассеянный свет – чистый и слишком яркий, чтобы не раздражать. Пальцы наконец послушались, и Алевтина с удивлением ощутила гладкую, прохладную поверхность – шёлк или сатин, слишком дорогой и слишком мягкий для больничной койки.

– Она приходит в себя, – произнёс где-то рядом женский голос. Безэмоциональный, отстранённый – голос человека, давно привыкшего к чужим страданиям.

– Отметь время, – ответил мужчина. В спокойном, уверенно ровном баритоне Алевтина безошибочно узнала Ордынцева. – И вызови группу для составления протокола.

С усилием она заставила веки подняться. Мир расплывался, но постепенно собирался в очертания: белые стены, приглушённый свет ламп, медицинское оборудование, утопленное в ниши, словно архитекторы намеренно скрывали истинное назначение комнаты. Помещение напоминало люкс дорогого отеля, а не палату – и только приборы с пульсирующими огоньками и тонкие трубки, тянущиеся к её рукам, выдавали медицинскую суть происходящего.

– Где я? – попыталась спросить Алевтина, но с губ сорвался лишь хриплый шёпот.

Ордынцев вошёл в поле зрения – такой же подтянутый и безупречный, как всегда: серый дорогой костюм, белоснежная рубашка, галстук, точно подобранный к цвету глаз. Он наклонился к ней, внимательно вглядываясь в лицо. В его взгляде не было заботы – только изучающий интерес.

– Ты в безопасности, Аля, – сказал он тем же тоном, каким обычно проводил планёрки. – В одном из наших специализированных учреждений. Как себя чувствуешь?

Она попыталась сосредоточиться на ощущениях. Тело было одновременно лёгким и тяжёлым, каждый нерв звенел от напряжения. В кончиках пальцев чувствовалось странное, непривычное ощущение силы.

– Странно, – выдавила она. – Я… умерла?

Ордынцев улыбнулся – той сдержанной полуулыбкой, которую приберегал для редких случаев, когда собеседник оказывался неожиданно точным.

– Технически – да, – кивнул он без тени сожаления. – Твоё прежнее тело не выдержало процедуры трансформации. Но, как видишь, это не стало проблемой. Напротив – упростило ряд задач.

Алевтина приподнялась на локтях. К её удивлению, тело отозвалось легко, без привычной скованности. В этой податливости было что-то тревожащее – так не двигаются живые. Она поймала отражение в зеркальной дверце шкафа напротив кровати и замерла.

На неё смотрела незнакомка: моложе, с гладкой кожей, более чёткими скулами, тёмными волосами и глазами, в которых горел странный свет. Черты лица напоминали прежние – но словно откорректированные: каждая линия выверена, каждый изъян устранён.

– Это… не я, – произнесла Алевтина, наблюдая, как губы отражения синхронно повторяют её слова.

– Напротив. Это ты. Просто улучшенная версия, – спокойно возразил Ордынцев, присаживаясь на край кровати. В его взгляде была профессиональная гордость человека, демонстрирующего результат работы. – Мы сохранили основу: лицо, комплекцию, характерные черты. И убрали лишнее. Ты – первый образец нового типа. Суккуб.

Слово «суккуб» он произнёс без паузы, почти буднично.

Алевтина хотела рассмеяться – рациональный ум отказывался принимать услышанное, – но горло свело. В памяти всплыли три ночи в Стрептопенинске. Мертвец, приходивший к ней. Чёрное перо с металлическим отливом на подушке. Истощение, нараставшее с каждым разом.

– Это безумие, – выдохнула она. – Ты сошёл с ума.

– Я бы сказал – перестал закрывать глаза, – ровно ответил Ордынцев. – Мы знаем о существах, которые существуют рядом с людьми. О силах, которые можно направлять. И о возможностях, доступных тем, кто не цепляется за удобные иллюзии.

Он прошёлся по комнате, заложив руки за спину – привычный жест, сопровождавший его официальные выступления.

– Суккубы существовали всегда. Женщины, питающиеся жизненной энергией мужчин. Обычно – скрытно, выбирая единичные цели. Куртизанки, фаворитки, любовницы сильных мира сего. Это неэффективно. Медленно. И слишком заметно.

Он остановился у окна. Алевтина только теперь осознала высоту: за стеклом лежала Москва, далёкая и уменьшенная.

– Наш проект – системное решение, – продолжил он. – Новый тип. Публичный. Массовый. Ты будешь получать энергию не от отдельных людей, а от толпы. Вместо охоты – притяжение. Ты будешь на виду.

Алевтина слушала, и внутри нарастал холод. В памяти складывались лица: Тучков с его спокойными объяснениями «традиций», родственники, принявшие происходящее как должное, регистратор ЗАГСа, не моргнувшая ни разу.