Новый каменный век. Том IV (СИ) - Белин Лев

— Это Канк!

Пальцы утонули в спутанной шерсти. Я рванул её в сторону, открывая лицо — бледное, как береста, с запавшими щеками и приоткрытым ртом, из которого вырывалось слабое, почти неощутимое дыхание.

— КАНК!

Глаза под веками дрогнули. Не открылись — просто дрогнули, как у зверя, который уже не слышит, но ещё чувствует. Его губы шевельнулись, но я не разобрал ни звука.

— Свет! — закричал я, оборачиваясь к Белку. — Давай сюда свет!

Белк опустился рядом так быстро, что я не услышал его шагов. Факел зашипел, коснувшись влажной земли, и на мгновение ослепил — а потом я увидел всё.

Кровь. Её было слишком много. Она пропитала шкуру, смешалась с грязью, запеклась коркой на лице, шее.

— Живой, — выдохнул Белк, и в его голосе вдруг появилось то, чего я не слышал никогда — слёзы. — Живой…

— Помогай, — сказал я, уже сдирая с себя шкуру, чтобы подложить под голову Канка. — Быстро.

Руки больше не дрожали. Страх ушёл, вытесненный чем-то другим — холодным, ясным, почти жестоким. Я знал, что делать. Я должен был знать.

— Беги к костру, скажи Уне — пусть готовит воду и мех с ивой, шкуры, бересту. И живицу, побольше. Бегом!

Белк сорвался с места, и я остался один в темноте, с человеком, который умирал у меня на руках.

— Ты меня слышишь? — я наклонился к самому его лицу, чувствуя на щеке слабое, прерывистое дыхание. — Слышишь, Канк? Ты пришёл. Ты дошёл.

Веки дрогнули снова, и на этот раз приоткрылись — узкая полоска, в которой ничего нельзя было разобрать. Но губы шевельнулись, словно ветер прошелестел по сухой траве:

— У-на…

— Жива, — сказал я, сжимая его плечо. — Все живы. Все здесь. А теперь молчи, не трать силы.

Я прижал ладонь к его груди, чувствуя под пальцами слабое, неровное биение. Сердце стучало, как загнанная птица. Но стучало.

И я понял, что этой ночью не дам ему остановиться.

Мы перенесли его под навес быстро, но осторожно — Белк держал под мышки, я придерживал ноги, и каждый шаг давался до боли медленным. Канк не стонал, не открывал глаз, только голова моталась в такт движениям. Когда уложили его на подстилку из лапника и шкур, я на мгновение замер.

Уна уже стояла на коленях рядом, разворачивая свой свёрток. Её руки двигались быстро, уверенно — она знала, что делать. И сейчас, наверное, не было никого, кто больше неё ощущал всю тяжесть ответственности.

Белк навис над нами. Пламя костра, до которого было несколько шагов, бросало оранжевые отсветы на его скулы, на резкие тени под глазами.

— Как он? — голос сорвался, и Белк прокашлялся, будто это могло вернуть ему твёрдость. — Как Канк?

Я осмотрел тело, которое лежало передо мной. Кровь была едва ли не везде. Голова Канка запрокинулась, и я увидел, как шея покрыта запёкшимися тёмными разводами, как волосы слиплись в колтуны, как сквозь грязь проступает неестественная белизна кожи. Шкура на ляжке была разодрана, и под ней угадывалась повязка чуть выше колена.

— Жив, — сказал я, чувствуя, как слова выходят тяжелее, чем должны. — Пока не могу сказать больше.

«Но шансов мало… — понимал я. — Удивительно, как он вообще так долго продержался».

Я поднял глаза на Белка. Тот стоял, сжимая кулаки, и я видел, как он борется с желанием остаться, сделать что-то, помочь.

— Иди к костру. Срочно нужна горячая вода. Очень горячая! И нужен свет! — мой голос прозвучал резче, чем я хотел. — Разожгите костёр посильнее. Все, помогите ему!

Белк метнулся прочь, и я услышал, как он закричал, перекрывая треск углей:

— ВОДУ! ЖИВО! ВСЕ К КОСТРУ!

Я сделал это не только из потребности в свете и той самой воде, сколько для того, чтобы под навесом остались только я и Уна. Чтобы никто не дышал над плечом, не задавал вопросов, не мешал. Но костёр и впрямь был нужен.

Уна уже срезала повязку. Пальцы её были спокойны, но я видел, как подрагивает нижняя губа. Повязка отходила медленно — она присохла к ране, и каждый сантиметр отделялся с кусочками спекшейся крови и грязи. Под ней оказалась кашица из трав — тёмно-зелёная, почти чёрная.

— Кто-то пытался его лечить, — сказал я тихо.

Уна кивнула, не отрывая взгляда от раны.

Мы омыли руки настоем трав, и тёплая вода потекла по пальцам, смывая грязь, кровь, всё, что могло принести заразу. Я чувствовал горький и терпкий запах ивы, и на секунду он напомнил мне о другом времени, другой жизни, где такие запахи были просто запахами, а не лекарством на грани жизни и смерти.

— Давай, — сказал я, и мы начали промывать рану.

Канк не шевелился. Только иногда веки дрожали, и из горла вырывался слабый, почти неслышный звук.

Уна наклонилась ближе, вглядываясь в рану. Свет от костра — его разожгли так, что пламя взметнулось выше головы — теперь доставал и сюда, выхватывая из полутьмы края раны, опухшие, воспалённые, с тёмными сгустками внутри.

— Там что-то есть, — сказала она.

Я придвинулся. Пальцы — я омыл их ещё раз, тщательно, до лёгкого жжения — осторожно коснулись края раны. Канк дёрнулся, и я замер, давая ему время. Потом продолжил, ощупывая, надавливая чуть сильнее, пробираясь вглубь по ходу раневого канала.

И нащупал.

Твёрдое, гладкое, с острым краем, который чуть не полоснул по пальцу. Я замер, прислушиваясь к ощущениям.

«Это лезвие, похоже, кремневое», — подумал я.

— Нож, — сказал я, и голос прозвучал глухо. — Обломилось. При ударе, скорее всего.

Уна прикусила губу.

— Огня почти нет, — тихо сказала она, и я понял, о чём она.

«Да, воспаление и впрямь куда менее сильное, чем стоило ожидать от такой раны», — решил я.

Я принюхался, наклоняясь почти к самой ране. Тяжёлый, медный запах крови перебивал всё, но я старался уловить другое — сладковатую, приторную ноту, которая означала бы, что началось самое страшное.

Ничего. Только кровь и травы, да резкий запах воспалённой плоти.

— Гноя нет, — выдохнул я. — Отлично.

Но нога всё же была опухшей, так, что кожа лоснилась, стала гладкой, неестественно натянутой. Я провёл пальцами выше раны, чувствуя под ними жар, который шёл от тела.

Я поднял глаза на Уну.

— Нужно вытаскивать.

Она кивнула. В её руках уже был обсидиановый нож, маленький первобытный скальпель. Я протянул руку, и она отдала его мне. Я окунул лезвие в мех с настоем, прополоскал, потом ещё раз, ещё.

Пока я возился с ножом, она уже разложила перед собой всё, что могло понадобиться: костяная игла — тонкая, из птичьей кости, просверленная с невероятным терпением, — моток тонких жил, несколько кусков бересты, сухой сфагнум.

— Ака! — бросил я из-за плеча.

— Да, Ив! — тут же отозвалась она сбоку.

— На, — я протянул ей пузырь с живицей. — Прогрей её, но не сильно. И пузырь смотри не прожги.

— Да!

— Белк, — сказал я, не оборачиваясь.

Он прибежал мгновенно — я даже не услышал его шагов, просто почувствовал, как воздух за спиной стал плотнее.

— Вода горячая, — выдохнул он.

— Держи его. Крепко за плечи, будет дёргаться, будь готов.

Белк не задал вопросов. Он обошёл навес, сел у изголовья Канка, и я увидел, как его большие, грубые, с расплющенными костяшками руки осторожно, почти нежно взяли Канка за плечи, прижали к настилу, фиксируя.

Я взял кожаный ремень и наложил жгут выше колена. Затянул туго, так, чтобы кожа под ремнём побелела. Под ногу я постелил шкуру. Кровь и прочее будут стекать на неё и вниз.

— Промываем, — сказал я Уне, и мы снова взялись за мех с настоем.

Я поливал, она раздвигала края раны, и тёплая, пахнущая ивой жидкость стекала вниз, смывая сгустки, кусочки грязи, всё, что набилось туда за эти дни. Канк дёрнулся, раз — и снова затих. Белк держал крепко.

— Шанд-Ай! — позвал я, не повышая голоса, но так, чтобы он услышал. Тот тут же прибежал. — Держи ногу, — я показал рукой. — Крепко. Как сможешь.

Ай опустился на колени, взял Канка за лодыжку и под колено, прижал к шкуре.

Я посмотрел на Уну и видел, что она готова, как никогда.