В академической байдарке гребец работает не только руками и корпусом, но и толчком ног, что делает его гребок в разы мощнее. Я не был уверен, во сколько раз, а выяснить это можно было только опытным путем. До опытов было еще далеко, а в теории соотношение один к трем с половиной показалось мне слишком большим. Пришлось задуматься об увеличении количества своих гребцов. Сделать это увеличением рядности в высоту, как это делали мои нынешние современники, не представлялось возможным. С увеличением высоты посадки гребца менялся угол вхождения весла в воду, что сводило все достижения академической гребли к нулю.
И тогда меня осенило. Зачем создавать второй уровень по высоте, когда можно посадить второй ряд на том же уровне, но чуть глубже вовнутрь корпуса. То есть гребец второго ряда будет сидеть, как бы, в промежутке между гребцами первого ряда.
«Уключины весел для гребцов, сидящих у самого борта, вынесем на специальной штанге за борт, — я радостно представил себе картинку, — а у второго ряда она будет крепиться прямо на борту. Тогда гребок у обоих рядов будет одинаковой силы».
Теперь мой расчет показал, что при максимально возможной посадке на триере с обоих бортов могло быть до ста тридцати весел, а у меня же получалось шестьдесят четыре. Это давало коэффициент в два гребца на одного моего. Такое соотношение с учетом того, что мое судно будет значительно легче из-за материалов и меньшего количества гребцов, показалось мне вполне приемлемым.
Споткнувшись, на миг теряю равновесие, и это возвращает меня из воспоминаний в реальность. Финикиец Барекбаал по-прежнему семенит впереди, показывая мне новые ангары для прибывающих с лесопилок досок и бруса.
— Вот, Великий царь, поставили здесь, — тараторит он, — подальше от моря и соленой воды, дабы лес не портился раньше времени.
Я молча киваю и, глядя на встревоженную физиономию финикийца, вспоминаю тот день, когда я впервые положил чертеж своего корабля перед этим человеком.
«Это сейчас он выглядит таким испуганным и угодливым, а тогда была битва почище, чем в долине Габиены!» — мысленно улыбаюсь сравнению, а в памяти всплывает день первой встречи с нанятыми корабелами: финикийцем Барекбаалом и афинянином Иренеоном.
Тогда они оба еще только приехали в Гераклею, и я сразу же вызвал обоих к себе. Положив перед ними чертеж корабля, я спросил, что они о нем думают.
Дабы выдержать независимость оценки, я не сказал им, что это мой набросок, и на лицах обоих корабелов сразу же появилась снисходительная ухмылка. Несколько секунд они рассматривали чертеж, а затем афинянин отреагировал довольно эмоционально:
— Пусть поразит меня своей молнией Зевс Громовержец, но я скажу — это рисовал какой-то невежда! Да простит мне Великий царь резкость суждений. Так корабли не строят!
Прозвучало довольно обидно, но я изначально настраивался на непростой разговор, а потому воспринял такую категоричность спокойно.
— Что не так? — спросил я, сохраняя полнейшую невозмутимость.
— Да все! — все также эмоционально замахал руками Иренеон. — Где киль? С таким плоским днищем корабль сразу же перевернется, а если нет, то им будет невозможно управлять!
— Да! — тут же добавил финикиец. — И гребцов слишком мало, таким количеством большой корабль не разогнать до…
Не дав своему коллеге договорить, опять вклинился афинянин:
— А это что⁈ Зачем двигать сиденья гребцов?
Финикиец неодобрительно посмотрел на него и снова взял слово:
— Корабль слишком узкий, осадка слишком мала, он перевернется сразу же, как сойдет на воду. — Он посмотрел на меня, как учитель на первоклассника, и добавил с поучительной мягкостью: — Великий царь, позволь мне построить тебе корабли, подобные тем, что я строю всю свою жизнь, и у тебя будет самый лучший и самый сильный флот во всей Ойкумене.
Все, что они говорят, могло бы иметь место, если бы я все не просчитал. Поэтому, выслушав их доводы, я ответил им развернуто и безапелляционно:
— Более плоское, чем вы привыкли, и широкое днище позволяет выдержать минимальную осадку в семьдесят дактилос (1.35 м), а чем меньше погружено судно в воду, тем быстрее его можно разогнать и легче поддерживать высокую скорость. Минимальная ширина в триста тридцать пять дактилос (6.5 м) служит тому же. Остойчивость же такому узкому кораблю обеспечит тяжелый дубовый киль с утяжелителем и сосредоточение груза и гребцов в нижней части корабля. Подвижные сиденья и управляемость…
В общем, сказать, что мне удалось их удивить, — это ничего не сказать. Оба были просто в шоке. Настолько, что после моей, навскидку, пятнадцатиминутной лекции у них не нашлось что возразить. Заказчиков они видали разных, но таких, чтобы могли их удивить чем-то новым на их же профессиональной ниве, — никогда.
Дав им еще пару мгновений и не услышав от них ни слова, я обвел своих корабелов жестким взглядом:
— Строим так, как здесь указано, — я ткнул пальцем в свой чертеж, — если появятся вопросы, обращайтесь лично ко мне в любое время дня и ночи.
Глава 22
Сатрапия Кария, город Гераклея Великая, 29 сентября 313 года до н. э
Иду вдоль стапелей, и мой взгляд непроизвольно отмечает, что сегодня верфь непривычно пустынна. Никто не работает, потому как я сам дал всем выходной по случаю царской свадьбы. Я, моя охрана и финикиец Барекбаал, мы единственные, кто в этот час бродит между остовами кораблей, и никто из нас, включая меня самого, не понимает, что мы тут делаем.
Главный судостроитель Барекбаал уже замаялся подобострастно скакать передо мной и просто плетется сзади вместе с Аретой и охраной. Они все держатся на пару шагов позади, словно бы чувствуя исходящую от меня раздраженно-агрессивную ауру. И это действительно так! Недовольство самим собой кипит во мне, словно в котле с закрытой крышкой. Давление в этом котле растет и требует выхода, но куда⁈
«Сейчас бы помесить боксерскую грушу или разбить пару ящиков пустых бутылок!» — мечтательно представляю эти моменты про себя, но понимаю, что и то и другое в нынешних обстоятельствах малореализуемо.
Если не выпустить пар, то крышку котла рано или поздно сорвет. Я это понимаю, и мне не хочется компенсировать неудовлетворенность самим собой за счет других людей. Спасительный рецепт в таких случаях только один — исцеляющая терапия одиночества.
«Надо сваливать отсюда! — мысленно пытаюсь разогнать собственный мрачный настрой. — Видно же, работа идет! Мастера грамотные, делают все правильно, так что не порти людям праздник!»
Пока я веду эти беседы с самим собой, мы идем в полной тишине, нарушаемой лишь шуршанием подошв на песке и натужным сопением финикийца. До конца верфи остается пройти совсем немного, и тут мой взгляд цепляется за неоднородность цвета одного из шпангоутов на последнем корабле.
Подхожу ближе и рассматриваю структуру дерева вплотную. Почти все шпангоуты и килевой брус имеют неравномерную цветность, а спиленные торцы темнее, чем плоскость изделий.
Это первый признак плохой просушки древесины, и я поднимаю вопросительный взгляд на финикийца.
— Это что за херня такая⁈
Барекбаал испуганно вздрагивает, но тут же ударяется в полное отрицалово.
— Не понимаю, что так разгневало Великого царя?
«Может, я дурак и путаю что⁈» — Не тороплюсь бросаться обвинениями и проверяю еще. Провожу руками по поверхности шпангоута: и более темные места на ощупь явно холодней. На всякий случай проверяю еще раз.
Вскинув взгляд на Арету, обращаюсь резко и коротко:
— Бумагу!
Та всегда возит с собой несколько листов — мало ли, когда царю может понадобиться. Вытащив из кожаного тубуса, моя телохранительница подает мне скрученный в рулон лист.
Отрываю от него небольшой кусочек и прикладываю к темному срезу. Плотно вдавив его в дерево, держу с полминуты, а затем поднимаю. Бумага довольно толстая и не пропиталась насквозь, но на обратной стороне явно следы влаги.
