Тычу листок в нос финикийцу:
— Все еще не понимаешь⁈
Тот, выпучив от ужаса глаза, начинает пятиться от меня, но куда там — крышку котла уже сорвало. Жесткий удар в челюсть сшибает корабела на землю, и носок моего сапога впечатывается ему в ребра:
— Не понимаешь, сволочь! Не понимаешь…!
Несколько секунд я бью финикийца ногами, а тот изворачивается как червяк и орет:
— Помилуй, Великий царь! Помилуй! Его же последним будут обшивать, досохнет еще!
В оправдании финикийца есть определенный смысл — эта проскользнувшая мысль мгновенно охлаждает мою ярость.
«Ну-ка успокойся, немедленно! — рявкаю на самого себя. — Ты что, как зверь сорвался! Власть опьянила? Вседозволенность? Перестань вести себя как безумный самодур!»
Кроткий втык от своего второго я, на удивление, приводит меня в чувство. Отступив на шаг от лежащего Барекбаала, бросаю взгляд на Арету:
— Подними его!
Та рывком ставит финикийца на ноги, одновременно спрашивая:
— Куда его, в яму?
Отрицательно мотнув головой, вновь подхожу к корабельному мастеру. В мозгах уже все прояснилось, ярость после короткой вспышки отступила, и на смену ей вернулась обычная трезвость мышления.
«Если финикийца посадить, то афинянин останется один. Один не справится! Строительство если не встанет, то сильно замедлится. Хорошего кораблестроителя на замену найти нынче трудно, а Барекбаал, как бы там ни было, дело свое знает. Даже в том, что он сделал, большой вины нет. Тут в обычной практике использовать для строительства остова судна не просушенное до конца дерево, мол, главное, чтобы доски обшивки были сухие, а остов досохнет в процессе. Я эту порочную практику у себя на верфи запретил, но, видать, не до всех дошло».
Я уже совсем остыл и осознаю, что проступок финикийца требует наказания, но сажать его, а уж тем более казнить, не в моих интересах. Поэтому нахожу другой выход.
Мой палец тычет Барекбаала в грудь:
— Даю тебе две недели, чтобы всё исправить. Заменишь все недосушенные части корпуса на сухие!
Финикиец яростно кивает головой:
— Да, да, мой царь! Всё сделаю, Великий царь, не изволь беспокоиться!
Вижу, как ужас в глазах Барекбаала вновь сменяется привычной для него подобострастной поволокой, и довершаю свой приговор:
— Всё сделаешь за свой счёт!
Лицо Барекбаала искажается настоящей мукой, ибо для финикийца смириться с потерей денег потруднее, чем с потерей жизни.
Глядя на него в этот момент, не могу удержаться от ироничной усмешки.
«Ты глянь! Да он так не страдал, когда я его ногами месил! Вот же сквалыга!»
Дабы в прожжённой финикийской голове не завелись неправильные мысли, жёстко добавляю:
— Уложишься в срок, так уж и быть — прощу, а нет — пеняй на себя!
Сказав, подаю знак Арете, мол, отпусти его, и, развернувшись, быстро шагаю к коновязи. Арета догоняет меня, когда я уже вставляю ногу в стремя.
Запрыгиваю в седло и, обернувшись, бросаю ей коротко и безапелляционно:
— Возвращайтесь в лагерь. За мной не ездить! Один хочу побыть!
— Да как же…! — начинает было она, но мой ледяной взгляд останавливает её на полуслове.
Все знают, в такие минуты со мной лучше не спорить, и Арета — как никто. Она покорно склоняет голову, а я тыкаю Софоса пятками в бока.
Мой мудрый и не любящий резких движений конь, словно почувствовав моё настроение, тут же срывается с места в галоп. Взбивая морскую пену, он мчится по самой кромке воды, а впереди стелется длинная линия морского побережья, на которой простор песчаных пляжей изредка нарушается пологими, поросшими лесом нагорьями.
В ореоле фонтана искрящихся брызг я несусь по жёлтой полосе песка, и солнце ослепляюще бьёт прямо в глаза. Пляж резко обрывается каменным языком, уходящим в море, но Софос безукоризненно находит ведущую вверх тропу. И вот уже грохот лошадиных копыт дробится среди кривых средиземноморских сосен.
Пригнувшись к самой гриве, дабы случайная ветка не вышибла меня из седла, я наслаждаюсь рискованной скачкой. Стволы деревьев проносятся в каких-нибудь сантиметрах от моих колен, и я чувствую, как несущийся по венам адреналин выгоняет из меня нездоровую хандру.
Тропа уже пошла вниз, и мы вновь вылетаем на пляж. Солнце и сверкающее море встречают нас как добрых друзей, и я ору во всё горло:
— Эээээй!
Почти тут же, нарушая бьющую во мне эйфорию, я вижу стоящую вдали оседланную лошадь. Всадника не видно, и у меня сразу же тревожно забилось сердце — засада⁈ Пока ничего опасного не произошло, но внутри меня уже заработало выработанное ещё с капитанских времён правило — всегда считай себя ближе к опасности! Жизнь здесь лишь подтвердила его правильность, и я придерживаю коня, а рука автоматически ложится на рукоять меча.
Софос переходит на шаг, а мой взгляд, не найдя опасности на берегу, перемещается на морскую гладь. Вот теперь я вижу всадника, вернее всадницу. Она стоит по пояс в воде, и её длинные волосы развиваются на ветру.
— Что это она делает? — невольно задаюсь вопросом, поскольку в этом веке женщина в море — это нечто необычное.
Тут люди, прожившие всю жизнь у берега моря, спокойно могут не уметь плавать. Лезть в воду ради развлечения для них вещь непонятная, да и само море несёт в себе немалую угрозу. Это в двадцать первом веке человечество практически вытеснило акул из Средиземного моря, выловив или уничтожив в нём всю ту живность, которой они питаются. В конце же четвёртого века до нашей эры их тут ещё столько, что заходить в воду на побережье Восточного Средиземноморья крайне небезопасно.
Пока я раздумывал, женщина заметила меня и резко двинулась на глубину. То, что она собирается сделать, уже не вызывает сомнений. Может быть, по тому, как она идёт, а может, от исходящей от неё безысходности, но я абсолютно убеждён — незнакомка собирается покончить с жизнью.
Тыкаю пятками Софоса, и он вновь переходит в галоп.
— Эй! — кричу я во весь голос. — Подожди! Давай поговорим!
Наверное, несколько минут бешеной скачки духовно вернули меня в прошлое, или, точнее, в мою прошлую жизнь, где человеческая жизнь имела значение. На какой-то миг моя память просто вычеркнула тот факт, что я царь огромной страны, распоряжающийся тысячами жизней, и минутный порыв заставил меня броситься на помощь.
Не думая и не оценивая больше возможность ловушки, я вдруг поступил так, как сделал бы в прошлой жизни и никогда в этой — увидев постороннего человека в беде, я рванулся его спасать.
Слетев с седла, бросаю взгляд на то место, где только что скрылась голова женщины. На вскидку шагов десять-пятнадцать, не больше. Сходу бросаюсь в воду, на бегу отстегивая пояс с мечом, но не успевая стащить с ног сапоги.
Вода уже по пояс, и я ныряю. Вижу в прозрачной воде медленно уходящее на дно тело. Тут довольно глубоко, и надо бы ускорить своё движение вниз, но, к моему удивлению, вместо ожидаемых действий отличного пловца, каким я являюсь, мои движения напоминают судорожное барахтанье ребёнка, не умеющего плавать.
«Твою ж мать! — обжигает мгновенное понимание. — Это в прошлой жизни я был прекрасным пловцом, а в этой Геракл глубже колена в воду не заходил!»
Получается так, что плавать умеет только моё сознание, а вот тело не имеет даже малейших навыков. Наверное, в другой обстановке сознание довольно быстро исправило бы этот дисбаланс, но в этой экстремальной обстановке я попросту иду на дно. Вопрос уже не стоит о спасении кого-то другого — тут как бы самому выбраться на поверхность.
«Спокойно, главное спокойно! — всеми силами пытаюсь не позволить панике взять верх. — Просто расслабься! Позволь инстинктам действовать самим. Всем управляет мозг и нейронные связи, просто не мешай им!»
Это проще сказать, чем сделать. Кто никогда не тонул, тот не поймёт. Мои руки и ноги совершают тысячи бессмысленных и бесполезных движений, растрачивая силы и остатки воздуха, но ни йоту не поднимая меня к поверхности. Набравшие воды сапоги изрядно потяжелели и, как гири, тянут меня на дно.
