Но карточка с его именем лежала у моего прибора. Видимо, новый прибор ставили поспешно, уже после нашего появления.
Мы сели. Лакеи двинулись по залу бесшумно, как тени, у каждого на подносе тончайшие фарфоровые тарелки с золотым кантом, бокалы из хрусталя, в которых уже ловили свет прозрачные капли игристого.
Первой подали холодную закуску.
На мою тарелку легли тонкие срезы копченой утки, почти прозрачные, с румяной каймой, рядом — крошечные кружочки маринованной груши в пряном сиропе и щепотка хрустящих орешков, карамелизированных так, что они пахли теплом и дымом.
Следом — тарталетка с кремом из белой рыбы, легким лимонным оттенком и икрой, такой мелкой и свежей, будто ее только что вынули из рыбы.
Я заметила, как Марен скользнула взглядом по моим приборам — не на еду, на руки. Ждет. Надеется, что я возьму «не ту» вилку и стану посмешищем.
— У нас подача в столичном стиле, — сказала она сладко. — В провинции, наверное, нечасто видишь столько тонкостей. Сколько вилок, например, вы обычно используете, леди Кайвен? Одну? Две?
Я подняла глаза и улыбнулась ровно.
— Столько, сколько требует блюдо, — ответила я. — Когда пища достойна уважения, ей не жалеют правильного инструмента. Сопровождения, как говорит мой отец, герцог Кайвен.
И, не торопясь, взяла крайнюю вилку для холодной закуски. Так, как учили. Так, как будто я всю жизнь сидела за такими столами и скучала от их предсказуемости.
Марен моргнула.
Алек посмотрел на меня с особым интересом, который я заметила уже несколько раз за вечер. Как будто он переставал видеть во мне «удобную легенду» и начинал замечать нечто большее.
Дальше пошли горячие блюда, и тут губернаторский повар явно решил доказать, что у Порти есть не только порт и гонки.
Несли бархатистый крем-суп из каштанов с тонкой полоской трюфельного масла, и сверху — хрустящая крошка из поджаренного хлеба. От тарелки поднимался аромат, мягкий и глубокий, и я на секунду забыла, что рядом сидит Марен и охотится на мои ошибки.
Потом подали рыбу: филе морского окуня, запеченное в соли, так аккуратно, что оно распадалось на белые лепестки, и рядом соус из белого вина с травами и маленькие, почти игрушечные овощи, глянцевые от масла.
За рыбой следовало мясо: медальоны из оленины, поданные на пюре из пастернака с ягодным соусом, в котором чувствовалась едва заметная горчинка можжевельника.
И все это сопровождалось сменой бокалов: то белое, легкое и холодное, то красное, густое и терпкое. Лакеи меняли хрусталь так бесшумно, что казалось, бокалы просто возникают рядом с рукой.
Я ела спокойно, не торопясь, не проявляя голода — потому что голод тоже выдает происхождение. И краем глаза видела, как Марен каждый раз ищет момент, где я ошибусь: поставлю нож не под тем углом, возьму салфетку неправильно, не замечу смену блюда.
Но ошибаться было не в чем. Я не только помнила, я чувствовала этот ритм: сначала внешнее, потом внутреннее, слева направо, а в перерыве взгляд на соседа, улыбка, легкий кивок.
— Вы удивительно уверены, — наконец бросила Марен, делая вид, будто это комплимент. — Для девушки, которая, как я слышала, живет в захолустье.
Чтобы собрать на меня досье, Марен хватило получаса.
— В захолустье действуют те же правила, — спокойно ответила я, — маленькие города ценят старые добрые традиции. Истинным ценностям не нужны яркие обертки.
Алек тихо хмыкнул. И в этом звуке было больше удовольствия, чем он мог бы произнести вслух.
После снова было свободное общение. Светская часть вечера разворачивалась вокруг нас с Алеком, будто водоворот.
Подходили мужчины с гербами на запонках, женщины, усыпанные драгоценностями, молодые лорды, чьи улыбки были одинаково отточенными. Они хотели посмотреть на «помолвку века», чтобы рассказывать о ней всему Порти и за его пределами.
— Леди Кайвен, — сказал один статный господин, слегка наклоняя голову. — Ваша фамилия… давно не звучала так громко. Я рад, что традиции возвращаются.
— Традиции никуда не уходят, — ответила я мягко. — Иногда они просто ждут своего часа.
Кто-то спросил меня о столице. Кто-то — о герцогском доме. Кто-то — о том, как мы познакомились с Алеком. Я отвечала без спешки, с той милой улыбкой, которая не говорит лишнего, но и не кажется пустой.
И в какой-то момент к нашему столу подошел молодой человек, совсем юный, с горящими глазами, явно не из тех, кто умеет держать эмоции в кармане фрака.
— Простите, — выдохнул он, будто боялся, что его сейчас выставят. — Леди Кайвен… я… я баронет Эстен Харроу.
Имя мне ничего не говорило. Но то, как он смотрел на меня, было не похоже на обычный взгляд светского охотника за сплетнями.
— Я не могу упустить шанс выразить почтение, — продолжал он и почти задыхался от собственного восторга. — Ваш отец… герцог Кайвен… он мой кумир. Я читал его ранние труды. Я… я хочу идти в науку. На стыке магии и механики. Как он. Как вы, наверное.
Марен рядом напряглась так, будто в ее бокал подлили уксус.
Алек же замолчал. И впервые за весь вечер перестал играть на публику. Он просто смотрел на меня, будто пытаясь собрать новый образ из кусочков, которые не сходятся с тем, что он себе придумал.
Я почувствовала, как внутри что-то болезненно кольнуло. Отец. Его имя — не проклятие, а вдохновение. И это услышать было странно.
— Спасибо, господин Харроу, — сказала я искренне, насколько могла себе позволить. — Если вы действительно хотите идти этим путем… не ищите легких дорог. И не ждите, что вас будут понимать сразу. Наука — дело упрямых.
Он кивнул так энергично, что его локон дернулся.
— Я… я буду помнить! И… простите… — он бросил взгляд на Алека. — Господин Вальдран, вы великий, конечно, но… но ваша невеста… это… это невероятно. Какой вы счастливчик! Поймали один шанс на миллион!
Он покраснел до ушей, поклонился и ушел, явно счастливый, что смог сказать это вслух.
Я опустила взгляд на бокал, что держала в руках, чтобы не выдать эмоции. Но поздно.
— Кумир, значит, — тихо сказал Алек, когда шум вокруг чуть отступил. — Наука, значит.
— Не делай вид, что тебе интересно, — прошептала я, стараясь, что это не прозвучало колко.
— Мне не надо делать вид, — также тихо ответил он.
Когда подали десерт, зал уже плавился от предновогоднего настроения. Молодежь то и дело бегала в соседний зал, где выступали музыканты. На столы вынесли миниатюрные пирожные с тончайшим кремом из ванили и цитруса, хрустящие корзиночки с ягодами, засахаренные фиалки и мороженое, поданное на холодной каменной плите, от которой поднимался легкий туман.
И тут распорядитель объявил:
— Дамы и господа! По традиции вечера — благотворительные пожертвования. Каждый вклад — это шаг к великому. И… возможность получить пригласительные на прием к Его Величеству для представителей высшего общества.
В дальнем конце зала стояли столы, накрытые темным бархатом. На каждом разместилась табличка: «Фонд спорта и славы Порти», «Фонд морских вдов и сирот», «Фонд восстановления приютов», «Фонд губернаторских стипендий». Лакеи держали ящички для взносов, писари записывали имена и суммы, а рядом — аккуратные конверты с печатью.
Алек поднялся первым.
— Мы идем, — сказал он, и в его тоне было то самое деловое нетерпение, с которым он, кажется, всегда брал повороты на трассе. — Я пожертвую в спортивный фонд. Это логично.
— Логично, — согласилась я, — только пригласительные, напомню, будут на мое имя. А в вас, спортсменов, и так постоянно инвестируют.
Он остановился на секунду, будто наткнулся на невидимую стену.
— И что ты предлагаешь?
Я медленно оглядела столы, выбирая не то, что «понравится залу», а то, что будет правильно для меня. И вдруг увидела табличку, от которой у меня внутри что-то дрогнуло.
«Фонд губернаторских стипендий для молодых исследователей магомеханики».
Красиво. Честно. И очень близко к тому, что мне самой было нужно. Вернусь в академию — подамся на грант!
