Аквилон. Маг воды. Том 5 (СИ) - Токсик Саша

— Выезжаю завтра утром, — ответ пришёл без колебаний. — Первым водоходом. Буду у вас к вечеру. Возьму документы по наследству, они могут пригодиться.

— Детали при встрече, — сказал я. — Не по чарофону.

— Разумеется.

Связь оборвалась с тихим щелчком, и линза погасла.

Я закрыл крышку чарофона и убрал его в карман.

Теперь оставалось ждать.

Суд над бандой Ерёмы и подельниками Гриневского состоялся на следующее утро. Зал суда Трёхречья был полон под завязку. Горожане хотели своими глазами увидеть, как вершится правосудие над теми, кто так долго терроризировал торговые пути.

Это был основательный почти квадратный зал обшитый темными дубовыми панелями. Паркет ёлочкой скрипел под ногами приставов. Над судейским местом красовался герб Трёхречья — три серебряные реки на синем поле.

Я выступал как свидетель и рассказывал о захвате базы. Показания давали стражники, пострадавшие купцы, сами пираты, пытавшиеся переложить вину друг на друга.

Исход не стал неожиданностью ни для кого.

Главарей, включая Ерёму, приговорили к смертной казни через повешение. Маг металла выслушал приговор спокойно, даже с каким-то мрачным удовлетворением.

Чего-то другого он и не ждал, и когда его уводили из зала в адамантиевых наручниках, блокирующих магию, он даже не обернулся.

Рядовых пиратов отправили на каторгу. От пяти до пятнадцати лет в зависимости от тяжести преступлений. Некоторые из них плакали, другие проклинали судью и стражников, третьи просто молчали с пустыми глазами людей, которые уже смирились со своей судьбой.

Но больше всего мне запомнилась семья Гриневских.

Вдова Елизавета Андреевна и дочь Марина сидели на балконе для публики, в самом тёмном углу, словно надеялись, что их не заметят. Обе были одеты в глухое чёрное, лица скрывали вуали. Официально, они были в трауре.

Когда судья спросил, не желает ли семья покойного сделать заявление, вдова поднялась и дрожащим голосом отреклась от мужа. Она проклинала его имя и твердила, что ничего не знала о его делах.

Доказательств их причастности к преступлениям главы семейства действительно не нашлось.

Их репутация была уничтожена, и двери приличных домов закрылись перед ними навсегда, но они остались на свободе.

Марина сидела неподвижно всё заседание, бледная и напряжённая. Когда я случайно встретился с ней взглядом, в её глазах полыхнула ненависть. Чистая, концентрированная, без примеси страха или стыда.

Суд над Борисом Златопольским проходил отдельно на следующее утро.

Столичный адвокат уже был в городе. Я видел его в вестибюле гостиницы. Крупный, представительный мужчина с румяным лицом и пышными бакенбардами, в ярком жилете с узором и с массивным перстнем на мизинце. Он держался уверенно, даже самодовольно, и разговаривал с портье тоном человека, привыкшего, что его слушают.

Красовский, тот самый, который не проиграл ни одного дела за последние десять лет.

Зал снова был полон, но атмосфера была совсем другой. Вчера публика пришла посмотреть на возмездие, а сегодня ожидала драму.

И публика явно предвкушала зрелище.

Балкон над входом был забит купеческой знатью и представителями гильдий. Дамы в нарядных платьях перешёптывались, прячась за веерами. Мужчины в дорогих сюртуках обменивались многозначительными взглядами.

Четыре ряда скамей для простой публики были заполнены до отказа. Горожане пришли посмотреть, как будут судить столичного аристократа.

Часы над входом показывали без пяти десять.

Я сидел в первом ряду для публики, у прохода. Надя устроилась рядом, в строгом платье тёмно-синего цвета с высоким воротником. Волосы собраны в простую причёску, никаких украшений, кроме небольшой серебряной броши.

Она держалась спокойно, но я не столько видел, сколько чувствовал её напряжение. Найдя, чуть пожал её руку, и она кивнула мне с благодарностью.

Через несколько мест от нас сидела Марина Гриневская. На ней было чёрное траурное платье, глухой воротник до подбородка, тёмная вуаль откинута на шляпку.

Лицо бледное, неподвижное, словно восковая маска. Она смотрела прямо перед собой и ни разу не повернула головы в нашу сторону.

Я поймал себя на мысли, что ищу в её лице хоть какие-то следы той Марины, которую я видел на приёме у Гриневских, болтливой, шумной, размахивающей руками при каждом слове. Той Марины больше не было. Горе и позор выжгли её дотла.

Бурлаков стоял у стены в форме речной стражи, заложив руки за спину. Усы его были аккуратно расчёсаны, лицо непроницаемое. Он присутствовал здесь как представитель власти и как свидетель, на случай, если понадобятся его показания.

За судейским столом на возвышении между колоннами сидел судья Прохор Кузьмич Рыбин.

Коренастый мужчина лет пятидесяти пяти, из тех, кого называют «себе на уме». Широкое простое лицо с хитрым прищуром карих глаз, окладистая борода с заметной рыжиной, аккуратно подстриженная.

Внешность соответствовала действительности. Бурлаков рассказал, что Рыбин начинал в суде чуть ли не мальчишкой-курьером по малолетству, и дослужился до судейской должности своим умом и усердием.

На скамье подсудимых за невысоким деревянным барьером сидел Борис Златопольский.

Он изменился с тех пор, как я видел его в последний раз. Бледный, осунувшийся, с тёмными кругами под глазами. Несколько дней в заключении оставили свой след. Но он всё ещё пытался держаться прямо, сохранять остатки достоинства. Тёмный костюм был помятым, но приличным. Видимо, родственники позаботились о том, чтобы он выглядел презентабельно на суде.

Глаза с характерными золотыми искрами, которые были признаком сильного мага земли, смотрели в зал с вызовом. Или с тем, что должно было казаться вызовом. Я видел достаточно сломленных людей, чтобы различить настоящую уверенность и её имитацию. Борис играл роль, и играл неплохо, но под маской надменности прятался страх.

Суд был его последней надеждой выкрутиться с помощью денег семьи и дорогого адвоката.

И адвокат не подкачал.

Рядом со скамьёй подсудимых, за столом защиты, сидел Платон Андреевич Красовский. Тот самый, который не проигрывал дел последние десять лет.

Теперь я мог рассмотреть его вблизи. Крупный, представительный мужчина лет пятидесяти, с намечающимся брюшком, которое он умело скрывал дорогим сюртуком старомодного покроя.

Круглое румяное лицо украшали пышные бакенбарды, придававшие ему сходство с породистым котом. Глаза карие, живые, подвижные. В них постоянно вспыхивали отблески самых разных эмоций, словно адвокат даже в покое репетировал будущие выступления.

Яркий жилет с узором из павлиньих перьев, не вульгарный, но заметный, виднелся под расстёгнутым сюртуком.

На мизинце поблёскивал массивный перстень с крупным камнем. Из нагрудного кармана небрежно торчал шелковый платок.

Время от времени адвокат бросал оценивающие взгляды на публику. Когда наши глаза встретились, он едва заметно улыбнулся улыбкой игрока, который уверен в своих картах.

С противоположной стороны за столом обвинения сидел представитель городской прокуратуры, чиновник средних лет, невзрачный, с залысинами и усталыми глазами. Перед ним лежала папка с материалами дела. Он производил впечатление добросовестного, но не блестящего работника, из тех, кто делает своё дело честно, но без огонька.

Рядом с Красовским он выглядел как воробей рядом с павлином. Впрочем, доказательства были неопровержимыми, и я ждал процесса скорее с любопытством. Интересно, что в такой ситуации предпримет столичное светило.

Часы над входом пробили десять.

Судья Рыбин откашлялся и стукнул молотком по столу. Гул голосов стих.

— Слушается дело о похищении девицы благородного происхождения Надежды Светловой, — объявил он густым басом. — Обвинитель: прокурор Ершов. Подсудимый: Борис Златопольский. Защитник: господин Красовский.

Красовский поднялся. Движение было плавным, отрепетированным, и он вставал так, чтобы все взгляды обратились к нему.