Аквилон. Маг воды. Том 5 (СИ) - Токсик Саша

Камера была небольшой, примерно три на три с половиной метра. Стены выбелены известью, которая местами осыпалась, обнажая серый камень. Пол каменный, со стоком в углу. В углах виднелись следы сырости, тёмные пятна, похожие на плесень.

Посреди комнаты стоял деревянный стол с железными ножками, привинченный к полу. По обе стороны от него располагались две скамьи, тоже намертво закреплённые. Дерево было тёмным, отполированным сотнями людей, которые сидели здесь до нас.

Узкое окно под самым потолком давало скудный свет.

Холод здесь был особенный. Не зимний, пробирающий до костей, а тюремный, сырой, въевшийся в камни. Марина ёжилась в кружевном траурном платье, которое предназначалось совсем не для таких мест.

Караульный впустил нас и остался снаружи, глядя через смотровое окошко.

Мы сели на скамью лицом к двери. Марина рядом с Надей, я с краю.

Мы ждали молча, место не располагало к беседам.

Где-то в глубине тюрьмы лязгнуло железо и послышались шаги.

Дверь с противоположной стороны камеры открылась.

Конвойный ввёл Ерёму.

Он изменился с тех пор, как я видел его в последний раз. Осунулся, похудел. Тюремная роба, серая и мешковатая, висела на нём как мешок. Но осанка оставалась прежней: широкие плечи развёрнуты, голова поднята. Не сломался, просто смирился.

На запястьях тускло блестели адамантиевые наручники, тяжёлые оковы, полностью блокирующие магию. С ними Ерёма был не опаснее обычного человека.

Его усадили на скамью спиной к стене. Цепь от наручников продели через кольцо, вбитое в камень. Конвойный вышел, закрыв за собой дверь.

Ерёма поднял глаза, скользнул по нам равнодушным взглядом, и тут увидел Марину.

Лицо его изменилось. Что-то вспыхнуло в глазах, что-то тёмное и застарелое. Злоба, копившаяся годами.

— О, — протянул он, и голос его был хриплым от долгого молчания. — Сестричка прийти соизволила. Какая честь! Законная дочурка снизошла до незаконного братца.

Марина вздрогнула, словно её ударили. Отшатнулась назад, насколько позволяла узкая скамья.

— Я не твоя сестра, — голос её дрожал от отвращения. — Ты преступник. Убийца. Ты оклеветал моего отца.

Ерёма рассмеялся коротким, лающим смехом, больше похожим на кашель.

— Оклеветал? Я? Да я единственный, кто говорит правду о нашем папаше.

Он подался вперёд, насколько позволяла цепь. Глаза его горели бешенством.

— Хочешь знать, что он говорил о вас? О тебе и твоей матери?

Марина побледнела ещё сильнее. Казалось, она сейчас упадёт в обморок.

— Замолчи, прошу тебя замолчи!

Но Ерёма не собирался молчать. Ему терять было нечего. Завтра или послезавтра его казнят, и это был последний шанс выплеснуть всё то, что копилось внутри годами.

— «Никчёмные курицы», — процитировал он с наслаждением. — Так он вас называл. «Обуза». «Фасад для респектабельности».

Марина прижала руку к груди, словно пытаясь унять боль.

— Твоя мамаша, — продолжал Ерёма, — клуша Елизавета. Отец её терпел ради приличий. Ради того, чтобы в обществе ему кланялись и улыбались. А тебя…

Он сделал паузу, смакуя момент.

— А тебя он называл «пустым местом». Ты была полезна только для выгодного замужества. Продать повыгоднее какому-нибудь дураку с деньгами, вот и весь смысл твоего существования.

— Это ложь, — прошептала Марина, но голос её был слабым, и каким-то надломленным.

— Ложь? — Ерёма оскалился. — Спроси кого хочешь из моих людей, которые знали отца. Они подтвердят каждое моё слово. Он вас презирал. Ты была для него просто вещью.

Марина сидела неподвижно, белая как мел. Губы её беззвучно шевелились.

— А знаешь, кто был настоящим наследником? — Ерёма ткнул себя в грудь скованными руками. — Я, его единственный сын. Отец меня обучал магии. Доверял мне важные дела. Готовил к настоящей жизни. А вас, законную семейку, терпел как мебель. Как декорацию.

Надя обняла Марину за плечи. Та не реагировала, глядя перед собой невидящими глазами.

Я молчал, наблюдая. Не потому, что наслаждался её страданием. Но это был единственный способ достучаться до его сознания.

— Он обещал, — голос Ерёмы стал тише, глуше, и в нём зазвучала горечь. — Обещал, что я получу всё. Что законная семья это временная помеха. Что потом, когда придёт время…

Он замолчал, глядя на свои скованные руки.

— А потом сдох как собака. И я здесь. А ты там, на воле, в фамильном особняке. Вот и вся справедливость.

Марина закрыла лицо руками. Плечи её вздрагивали.

Караульный постучал в дверь, а после заглянул в окошко.

— Время вышло.

Мы вышли в коридор. Ерёму увели обратно в камеру, и лязг его цепей ещё долго отдавался эхом в каменных стенах.

Марина шла как во сне. Всё, во что она верила, оказалось ложью. Любящий отец презирал её. Счастливая семья была фасадом. Человек, которого она обожала и чью память защищала, считал её пустым местом, годным только на продажу.

Надя шла рядом с ней, поддерживая под локоть. Молчала. Что тут скажешь?

Мы вышли во двор тюрьмы. После сырого холода камеры свежий воздух показался удивительно теплым. Марина остановилась.

— Я дам новые показания, — глухо проговорила она.

Я кивнул.

— Спасибо.

Она повернулась ко мне. В глазах её не было больше ненависти, только усталость.

— Ты не оклеветал его, — сказала она тихо. — Ты сказал правду. Я просто боялась в неё поверить.

Я помолчал, подбирая слова.

— Сохранить честь, заключается не в том, чтобы отрицать истину, — сказал я наконец. — Сохранить честь значит принять её и быть достаточно сильной, чтобы жить с ней дальше. Ты не виновата в том, что делал твой отец. Но ты можешь исправить часть того зла, которое он совершил.

Марина смотрела на меня долго, и я не мог прочитать выражение её лица.

Потом она отвернулась и пошла к воротам.

Бурлаков посмотрел на часы.

— Нужно торопиться, — произнес он отрывисто. — Перерыв почти закончился.

Зал суда снова был полон.

Публика рассаживалась по местам, обмениваясь шёпотом и многозначительными взглядами. Перерыв прошёл, и теперь все ждали продолжения. На балконе дамы поправляли платья и веера, мужчины переговаривались вполголоса. Напряжение висело в воздухе, почти осязаемое.

Я сидел на своём месте в первом ряду. Надя рядом, её рука касалась моей. Марина устроилась несколькими местами дальше, бледная, но собранная.

Красовский сидел за столом защиты, откинувшись на спинку стула. Поза его была расслабленной, почти ленивой. Он поправлял шёлковый платок в нагрудном кармане и время от времени бросал взгляды на публику с видом человека, который уже выиграл.

До развала дела было далеко, но он четко обозначил свою линию и приготовился бить в одну точку. Марина в его глазах представала самым беспристрастным свидетелем. И этот свидетель был на его стороне.

Борис на скамье подсудимых тоже выглядел спокойнее, чем утром. Бледность никуда не делась, но в глазах с золотыми искрами появилась надежда.

Судья Рыбин вышёл из совещательной комнаты и занял своё место. Взял молоток, стукнул по столу.

— Заседание продолжается.

Голос его звучал ровно, официально. Он посмотрел на обе стороны, потом на публику.

— Есть ли у сторон дополнительные свидетельства или заявления?

Прокурор переглянулся со своим помощником и покачал головой. Красовский небрежно махнул рукой.

Тишина повисла над залом.

И тогда Марина встала.

Шёпот прокатился по рядам. Красовский резко повернулся к ней, и всю его расслабленность как ветром сдуло.

— Ваша честь, — голос Марины был тихим, но в тишине зала его слышал каждый. — Я хотела бы дополнить свои показания.

Шум усилился. Публика зашепталась, заёрзала на скамьях. На балконе кто-то охнул.

Рыбин посмотрел на Марину, потом на Красовского. Тот замотал головой в каком-то отчаянном жесте, понимая что его не ждет ничего хорошего.