Аквилон. Маг воды. Том 5 (СИ) - Токсик Саша

Пауза длилась несколько секунд.

— Свидетель имеет право дополнить показания, — произнёс судья наконец. — Подойдите к кафедре.

Марина вышла из ряда и пошла к свидетельской кафедре. Шаги её были медленными, но твёрдыми. Чёрное траурное платье шуршало по паркету. Она не смотрела ни на кого, только прямо перед собой.

Красовский вскочил.

— Протестую! — голос его загремел на весь зал. — Свидетель уже дал показания! Изменение показаний в ходе процесса является прямым признаком давления на свидетеля! Требую отвести свидетеля!

Он развёл руками в широком театральном жесте, обращаясь одновременно к судье и к публике.

— Это неслыханно! Это грубейшее нарушение процедуры!

Рыбин взял молоток и стукнул по столу. Потом заколотил их, пока не установилась полная тишина.

— Протест отклонён, — голос Рыбина был твёрже, чем раньше. — Свидетель имеет право дополнить показания по собственной инициативе. Это предусмотрено процессуальным кодексом.

Он посмотрел на Красовского, и в его взгляде мелькнуло что-то новое. Уверенность, и как бы не злорадство.

— Продолжайте, госпожа Гриневская.

Красовский медленно опустился на стул. Лицо его было напряжённым, румянец сменился нездоровой бледностью. Он догадывался, что происходит. И не мог ничего сделать.

Марина стояла за кафедрой. Руки её лежали на деревянных перилах, пальцы чуть побелели от напряжения. Она смотрела прямо перед собой, в какую-то точку на противоположной стене.

— Ранее я заявила, что не слышала признания подсудимого, — голос её был ровным, почти монотонным. — Это… не соответствует истине. Я ввела суд в заблуждение и готова ответить за это.

Гул прокатился по залу. Кто-то ахнул. Красовский подался вперёд, вцепившись в край стола.

Марина продолжала.

— Я была рядом, когда Борис Златопольский признался в организации похищения. Это произошло в гостиной нашего дома. Подсудимый говорил об этом открыто. Он не сбегал от пиратов. Его прислали с требованиями, когда план провалился.

Она сделала паузу и глубоко вздохнула.

— Данила Ключевский ничего не выдумал. Всё, что он говорил, чистая правда.

Шум в зале усилился. Публика загудела, заговорила в полный голос. На балконе дамы обмахивались веерами, громко обсуждая происходящее. Такой драматичной истории суд Трёхречья, в котором обычно обсуждались торговые тяжбы, видимо не знал со дня открытия.

Красовский вскочил снова. Лицо его побагровело, глаза метали молнии.

— Давление! — закричал он, и голос его сорвался на визг. — Свидетеля запугали! Это очевидно! Требую расследования обстоятельств! Этот процесс превращается в фарс!

Он ткнул пальцем в мою сторону.

— Этот человек оказал давление на свидетеля во время перерыва! Показания получены незаконно!

Рыбин взял молоток и ударил по столу. Звук разнёсся по залу как выстрел.

— Господин адвокат! — голос его загремел, перекрывая шум. — Ещё одна подобная выходка, и я прикажу удалить вас из зала!

Красовский замер с открытым ртом.

— Свидетель дал показания под присягой, — продолжал Рыбин. — По собственной инициативе. Суд не усматривает оснований ставить эти показания под сомнение. Суд принимает их к рассмотрению.

Красовский стоял несколько секунд, словно не веря услышанному. Потом медленно опустился на стул. Он достал платок из нагрудного кармана и промокнул лоб, и руки его заметно дрожали.

Театральность, которая так хорошо работала утром, теперь играла против него. Он переигрывал в отчаянии, и публика это видела.

Марина вернулась на своё место. Она шла медленно, глядя в пол. Села, сложила руки на коленях. Не смотрела ни на кого.

«Громкая тётя больше не громкая», — тихо заметила Капля в моём сознании. — «Грустная тётя. Капле её жалко.»

Мне тоже. Своим поступком, Марина вернула к себе уважение. И судя по разговорам в зале, не только моё, но и всего Трехречья.

Прокурор поднялся со своего места. Лицо его было по-прежнему невзрачным, но в глазах появился блеск.

— Ваша честь, позвольте подвести итог.

Рыбин кивнул.

— Показания госпожи Гриневской подтверждают версию обвинения, — прокурор говорил чётко, размеренно, загибая пальцы. — К ним добавляются показания госпожи Светловой, потерпевшей. Показания свидетелей захвата пиратской базы. И, наконец, собственное признание подсудимого при задержании.

Он сделал паузу и посмотрел на Бориса.

— Вина подсудимого очевидна и полностью доказана.

Рыбин кивнул, листая бумаги перед собой. Лицо его было сосредоточенным. Столичный адвокат больше не производил на него впечатления.

— Суд удаляется для вынесения приговора, — объявил он и стукнул молотком.

Публика зашумела, задвигалась. Напряжение спало, и люди заговорили в полный голос, обсуждая увиденное.

Надя сжала мою руку.

— Мы выиграли? — спросила она тихо.

Я посмотрел на Красовского, который сидел за столом защиты с каменным лицом, уставившись в пустоту. Потом на Бориса, бледного и неподвижного на скамье подсудимых.

— Ещё нет, — ответил я. — Но почти.

Зал ждал.

Публика переговаривалась вполголоса, но без прежнего оживления. Напряжение сменилось чем-то другим, тяжёлым и давящим. Все понимали, чем закончится дело. Вопрос был только в том, насколько суровым будет приговор.

Прошло полчаса, или больше. Я не следил за временем.

Судья Рыбин вошёл в зал и прошёл к своему месту. Шаги его были твёрдыми, уверенными. Он сел, положил перед собой лист бумаги и обвёл взглядом зал.

Тишина была такой полной, что я слышал, как скрипит паркет под ногами судебных приставов у двери.

Рыбин откашлялся.

— Городской суд Трёхречья, — начал он читать, и голос его был ровным, — рассмотрев дело о похищении девицы благородного происхождения Надежды Светловой…

Я слушал. Рыбин перечислял факты дела, показания свидетелей, улики. Голос его был монотонным, но в этой монотонности была своя торжественность. Ритуал правосудия, отточенный веками.

— … на основании показаний свидетелей, представленных улик, признания подсудимого при задержании и дополненных показаний свидетельницы Гриневской…

Рыбин сделал паузу. Поднял глаза от бумаги и посмотрел прямо на Бориса.

Голос его окреп.

— … постановил: признать Бориса Андреевича Златопольского виновным в похищении девушки благородного происхождения.

Выдох прокатился по залу, словно волна.

— Приговор, — продолжал Рыбин, — лишение дворянского титула и ссылка сроком на пятнадцать лет.

Борис сидел неподвижно, словно его ударили.

Лицо его стало серым, землистым. Глаза, ещё недавно горевшие золотыми искрами, теперь были пустыми, мёртвыми. Губы беззвучно шевелились, но никаких слов не выходило.

Пятнадцать лет. Лишение титула. Для наследника древнего рода это было хуже смерти. Карьера уничтожена. Имя опозорено. Будущее, которое казалось таким блестящим, превратилось в бесконечную серую пустыню ссылки.

Красовский что-то говорил ему, наклонившись к самому уху, но Борис не реагировал. Сидел как каменный, глядя в пустоту.

Публика зашумела. Кто-то одобрительно кивал, кто-то качал головой в удивлении. Столичного аристократа осудили в провинциальном суде. Такое случалось нечасто. Деньги и связи семьи Златопольских не помогли.

Надя сжала мою руку, и я повернулся к ней.

Она улыбалась. Устало, но с облегчением. В глазах её стояли слёзы, но это были слёзы освобождения. Кошмар, который начался с похищения, наконец закончился.

— Спасибо, — прошептала она.

Я покачал головой. Благодарить было не за что. Я просто сделал то, что должен был сделать.

Конвойные подошли к скамье подсудимых.

Борис встал, и движения его были механическими, как у марионетки. Он не сопротивлялся, когда его взяли под руки. Не понадобились даже блокирующие наручники, он просто шел, переставляя ноги.

На пороге он обернулся.

Наши глаза встретились. В его взгляде больше не было ни вызова, ни надменности. Только что-то похожее на недоумение, словно он до последнего не верил, что это происходит на самом деле. Что он, Борис Златопольский, наследник древнего рода, чемпион академии, действительно осуждён и отправляется в ссылку.