Аквилон. Маг воды. Том 6 (СИ) - Токсик Саша

— Отдохну, а с утра буду вещи собирать, — ответил я.

— Ну давай, — Волнов протянул руку, и мы обменялись крепким рукопожатием. — Спасибо тебе, Данила. За всё.

— Тебя спасибо, Иван Петрович. Без тебя эта поездка не состоялась бы.

Лодка отошла от причала и заскользила по тёмной воде канала. Позади остались голоса Волнова и Федьки, которые уже склонились над тетрадкой и что-то обсуждали, размахивая руками и тыкая пальцами в строчки.

Впереди был дом Елены Павловны и разговор, о котором не хотелось думать. Потому что ничто так не тяготит человека, как необходимость огорчить того, кто относится к тебе с искренней добротой.

Лодка ткнулась носом в знакомый причал, и я привязал её к столбику, который за два месяца жизни здесь успел стать таким же привычным, как дверная ручка или скрипучая ступенька на лестнице. В окнах горел свет, из трубы поднимался дымок, и пахло чем-то вкусным, от чего желудок немедленно напомнил о себе урчанием.

Когда я уезжал в Трёхречье две недели назад, всё было просто. Короткая поездка по делам, несколько дней, потом возвращение домой, в эту самую комнату с её скрипучей кроватью и видом на канал. Я не планировал ничего менять и не думал ни о каком переезде.

А потом события понеслись вскачь, как лошади, которым перерезали упряжь. Трёхречье, дуэль, пираты, суды, внезапно вернувшаяся усадьба на берегу Синего озера.

Две недели назад я был просто ныряльщиком, снимающим комнату у доброй хозяйки. Сегодня я возвращался владельцем родового поместья, которое ждало хозяина десятки лет.

И теперь мне нужно было сказать Елене Павловне, что я съезжаю.

Я толкнул дверь и вошёл в знакомый коридор. Из кухни доносилось позвякивание посуды и негромкое пение.

— Елена Павловна? — позвал я.

Пение оборвалось, послышались торопливые шаги, и в дверном проёме появилась хозяйка. На ней было домашнее платье с передником, руки в муке, а на лице расцвела искренняя радость.

— Батюшки светы! — всплеснула она руками. — Данила! Вернулись! Наконец-то, а я уж и не знала, что думать, Федька сказал, что вы в отъезде, а когда вернётесь, не сказал, и я всё ждала…

Она подошла ко мне, оглядела с ног до головы и покачала головой.

— На вас лица нет, — сказала она с укоризной. — Исхудали, осунулись. Садитесь за стол, сейчас покормлю.

— Елена Павловна, не беспокойтесь, я…

— Никаких разговоров, — она решительно подтолкнула меня к кухне. — Садитесь. К ужину у меня, правда, почти ничего нет, но что-нибудь найдётся.

Я уже знал, что означает её «почти ничего нет», поэтому безропотно сел за стол и приготовился к тому, что будет дальше.

И не ошибся.

Через несколько минут передо мной стояла миска густого мясного супа, от которого поднимался ароматный пар. Рядом появилась тарелка с жареными домашними колбасками, румяными и блестящими от жира. Потом добавилась миска с отварным картофелем, посыпанным укропом, блюдо с котлетами, соленья, хлеб, нарезанный толстыми ломтями, и пузатый фарфоровый чайник, из носика которого шёл пар.

— Ешьте, ешьте, — приговаривала Елена Павловна, подкладывая мне то одно, то другое. — Чем вас там кормили, в этом вашем Трёхречье? Небось одними сухарями перебивались?

Я ел и не мог остановиться. После двух недель дорожной еды, после ресторанов и трактиров, которые все были хороши по-своему, но ни один не мог сравниться с домашней кухней, этот ужин казался мне пиром. Суп был наваристым и горячим, колбаски хрустели и таяли во рту, картофель был именно таким, каким должен быть отварной картофель, тут без комментариев, а котлеты оказались сочными и в меру прожаренными.

В прошлой жизни я обедал во дворцах и на пирах, где повара соревновались в изобретательности и подавали блюда, названия которых занимали полстраницы. Но ни в одном дворце не пахло так уютно, как на этой маленькой кухне с её большой печью, вышитыми занавесками и пузатым чайником.

Елена Павловна села напротив, подперла щёку рукой и смотрела, как я ем, с выражением глубокого удовлетворения на лице. Так смотрят хозяйки на гостей, которых удалось как следует накормить после долгой дороги.

— Ну, рассказывайте, — сказала она, когда я немного утолил первый голод и перешёл от супа к колбаскам. — Где были, что видели? Федька говорил, что по делам уехали, а какие дела, не сказал.

Я начал рассказывать, опуская подробности, которые ей знать не следовало, и добавляя те, которые могли её порадовать, избегая главного вопроса.

— Что-то вы невесёлый сегодня, — заметила она, видимо, прочитав что-то в моём лице. — Случилось что?

Я отложил вилку.

— Елена Павловна, мне нужно вам кое-что сказать…

И тут меня осенило.

Мысль пришла внезапно, и я на секунду замер, поражённый её простотой и очевидностью. Почему я раньше об этом не подумал? Решение лежало на поверхности, нужно было только увидеть его.

— Елена Павловна, — сказал я совсем не то, что собирался сказать минуту назад. — А вы не хотели бы отсюда переехать?

Она моргнула.

— Переехать? Куда?

— Из города, — я подался вперёд, чувствуя, как идея обретает форму. — Пожить на природе. У озера. В большом доме, где много комнат и большая кухня, и есть кого кормить, и есть о ком заботиться.

Елена Павловна застыла с половником в руке, который она как раз собиралась опустить в кастрюлю с супом. Смотрела на меня широко раскрытыми глазами.

— Данила, — произнесла она медленно. — Вы о чём это?

Глава 4

— Данила, вы это сейчас о чём?

Елена Павловна стояла у плиты с половником в руке и смотрела на меня с изумлением. Я только что предложил ей переехать в мою усадьбу и стать домоуправительницей.

— Батюшки светы, да какой же из вас наследник? Вы же ныряльщик! Я в газете про вас читала.

Она покачала головой и принялась протирать и без того чистый стол, жест выдававший её волнение.

— Нет уж, молодой человек, шутки хороши в меру. Нашли над кем подшучивать, над пожилой женщиной.

Я достал из кармана сложенные бумаги и положил перед ней. Гербовая печать суда Трехречья, подписи. Потом снял с пальца перстень с сапфировой каплей и положил рядом с документами. Елена Павловна посмотрела на бумаги, на перстень, потом на меня, и медленно опустилась на табуретку. Половник со стуком упал на пол.

— Господи помилуй… Да как же это… Данила Петрович, так вы что же, и вправду…

Она смотрела на меня так, словно видела впервые.

Потом посыпались вопросы. Где это поместье находится? Далеко ли от города ехать? Большое ли оно? А прислуга там имеется или всё самой делать придётся? Я отвечал терпеливо, стараясь не перегружать её подробностями. Про кухню упомянул отдельно, зная, что именно это её заинтересует: большая печь в полстены и стол, за которым поместится двадцать человек.

При слове «кухня» что-то изменилось в её глазах. Она ещё не понимала этого, но уже примеряла на себя новую роль.

— А вот скажите, Данила Петрович, прислуга-то там есть какая? Кто за домом смотрит, пока вас нет?

Я рассказал про Нюту, молодую горничную из деревни. Девушка была старательная, но неопытная совершенно. Вчера она принесла нам чай, вернее то, что она называла чаем.

Елена Павловна снисходительно рассмеялась.

— Ой, да что вы хотите. В деревнях квас пьют да компот, откуда девушке знать про чай? Её же никто не учил, вот она и старается как умеет, бедняжка.

Она покачала головой, потом добавила задумчиво:

— Но ничего, это дело поправимое, я бы её быстро научила. Там премудрости-то никакой…

И осеклась, поняв, что сказала. Она смущённо махнула рукой и отвернулась к плите, делая вид, что проверяет угли.

Я не стал давить и вместо этого спросил тихо:

— Елена Павловна, а вы сами когда-нибудь хотели жить у воды? Не в городе, а где-нибудь на озере, в тихом месте?

Она застыла спиной ко мне, и плечи её опустились. Когда она повернулась, глаза блестели от слёз.