Я подходил к своей комнате, думая о том, как лечь спать на пару часов перед началом работы.
И замер.
Перед калиткой, на стволе старой берёзы, что росла у входа, было что-то чёрное.
Я подошёл ближе, прищурился.
Ворон.
Мёртвый ворон, приколотый к дереву ножом.
Птица висела распластанная, крылья раскинуты, голова свисала. Нож прошёл сквозь грудь, глубоко вонзился в кору берёзы.
Я остановился в нескольких шагах, глядя на это зрелище.
Вестник смерти.
Память двух моих жизней подсказывала: ворон на Руси — символ тёмных сил, смерти, беды. Прибить мёртвого ворона к порогу — это проклятие, угроза.
Я подошёл ближе, рассматривая нож.
Грубая работа. Железный клинок, без украшений, простая деревянная рукоять, обмотанная кожей. Царапины на лезвии, следы долгого использования.
Похож на те, что были у ушкуйников в логове.
Память Мирона всплыла — когда я был в лагере ушкуйников, видел, как они точили такие же ножи, готовились к рейдам.
Я аккуратно вытащил нож из дерева. Ворон упал к моим ногам.
Я повернул нож в руках, изучая.
Не от Саввы. Савва играет в политику, использует суды, переговоры. Это не его стиль.
Это от криминала. От тех, кто действует напрямую.
Я посмотрел на ворона, лежащего на земле.
Сообщение. Демонстрация.
«Мы знаем, где ты живёшь. Мы можем подойти к самому твоему дому. Мы можем достать тебя в любой момент».
Егорка выбежал из соседней комнаты, запыхавшийся.
— Мирон! Я услышал шум… Что это?
Он увидел ворона, побледнел.
— Что… что это значит?
Я поднял нож, показал ему.
— Угроза. От ушкуйников.
Егорка уставился на меня.
— Ушкуйников? Но… но мы же уничтожили их связь с Авиновыми. Гракч арестован. Банда рассеяна.
Я покачал головой.
— Гракч арестован. Но их шайка «Чёрная Щука» больше, чем один человек. Остались другие. И они поняли, что я — тот, кто разрушил их схему.
Я посмотрел на нож.
— Савва, возможно, нанял их. Или они действуют сами, из мести. Неважно.
Я сунул нож за пояс.
— Важно то, что теперь у меня враг не только среди купцов и чиновников. Враг среди бандитов.
Егорка посмотрел на ворона, потом на меня.
— Мирон, это серьёзно. Ушкуйники не играют в игры. Они убивают.
Я кивнул.
— Знаю.
Я поднял ворона за крыло, понёс к краю участка, бросил в кусты.
Символ убран. Но угроза остаётся.
Я вернулся к Егорке.
— Нужно быть осторожнее. Не ходить одному по ночам. Держаться людных мест днём.
Егорка кивнул.
— А что насчёт Воеводы? Он может защитить нас?
Я усмехнулся.
— Воевода защитит себя. Не меня. Наша сделка не включает личную охрану.
Я посмотрел на дом, на калитку, где ещё виднелся след от ножа на берёзе.
Ушкуйники знают, где я живу. Они были здесь. Могли убить меня, если бы захотели. Но не убили.
Пока что это только предупреждение.
«Мы видим тебя. Мы ждём. Одна ошибка — и мы придём».
Я повернулся к Егорке.
— Иди, отдыхай. Днём начнём работу с купцами. Нужно организовать коллективную жалобу на Авиновых. Быстро.
Егорка кивнул, но не двинулся с места.
— Мирон, ты уверен, что мы справимся? Савва, Воевода, теперь ещё и ушкуйники… Врагов слишком много.
Я посмотрел на него, положил руку на плечо.
— Справимся. Потому что у нас есть то, чего нет у них.
Егорка нахмурился.
— Что?
Я усмехнулся.
— Правда. И люди, которые готовы за неё бороться.
Я отпустил его плечо.
— Иди. Отдохни. Впереди тяжёлый день.
Егорка кивнул, ушёл.
Я остался стоять у калитки, глядя на след ножа на берёзе.
Метка. Знак смерти.
Память Глеба подсказывала — криминальные структуры не прощают тех, кто разрушает их бизнес. Ушкуйники потеряли схему с Авиновыми, потеряли деньги, потеряли лидера.
Они будут мстить.
Вопрос только — когда.
Я сжал рукоять ножа за поясом.
Два фронта войны. Савва и Воевода — политическая битва. Ушкуйники — физическая угроза.
Нужно закончить с Саввой быстро, пока ушкуйники не нанесли удар.
Потому что если они нападут сейчас, когда я ещё не добил Авиновых, всё рухнет.
Я вошёл в дом, закрыл дверь, запер на засов.
Сел за стол, положил нож перед собой.
Мёртвый ворон. Предупреждение.
Игра стала смертельной. Не переносной, не метафорической.
Реально смертельной.
Я посмотрел в окно, где рассвет разгонял тьму.
Только вперёд. Нет пути назад.
Либо я уничтожу всех врагов, либо они уничтожат меня.
Глава 5
Утро было серым, тревожным. Сквозь маленькие оконца комнаты пробивался тусклый рассвет, освещая стол, на котором лежал нож — тот самый, которым был приколот ворон.
Я сидел, глядя на него, обдумывая план действий.
Один день. Может, меньше. Нужно организовать коллективную жалобу купцов, довести дело до Воеводы, получить официальную защиту.
До того, как ушкуйники нанесут удар.
Дверь скрипнула. Я обернулся.
Агафья стояла на пороге. Её лицо было серым, застывшим, как будто окаменевшим от шока. Глаза сухие, без слёз, но в них была такая боль, что я почувствовал, как внутри всё сжалось.
Она вошла, не говоря ни слова, прошла к ларю в углу комнаты. Открыла его, начала доставать вещи.
Я встал.
— Мам…
Она не обернулась. Её руки двигались методично, механически. Она достала узелок, развернула его на полу. Положила туда краюху хлеба, завёрнутые в ткань монеты, маленькую икону Богоматери.
Она собирается.
Я подошёл ближе.
— Мам, что ты делаешь?
Агафья наконец обернулась. Её голос был ровным, без надрыва, отчего звучал ещё страшнее:
— Сборы займут час. Я схожу к Серапиону, возьму благословение и немного денег на дорогу. Уходим сегодня же.
Я замер.
— Куда ты собралась?
Агафья продолжала складывать вещи.
— Не знаю. В другую слободу. В деревню. Куда угодно. Подальше отсюда.
Я покачал головой.
— Мам, нас везде найдут. У Авиновых руки везде. Бегство — это признание слабости. А в дороге мы будем просто беззащитны.
Агафья остановилась, выпрямилась, повернулась ко мне. В её глазах была холодная, абсолютная решимость.
— Мне плевать, найдут они нас или нет. Но здесь они придут прямо в дом.
Она подошла к столу, указала на нож.
— Я видела этот знак, Мирон. Это не просто угроза. Это метка. Они показали, что им плевать на Воеводу и на твой суд. Им плевать на закон. Им нужна наша жизнь.
Её голос задрожал, но она сдержалась.
— Мы — не бояре! У нас нет дружины, чтобы защищаться от ушкуйников! Ты думаешь, что можешь воевать с ними? Они убийцы, Мирон! Они режут людей, как скот!
Я смотрел на неё, чувствуя её страх, её боль.
Она права. Мы беззащитны против банды. Если они придут ночью, мы не выживем.
Но память Глеба подсказывала — бегство не решение. Бегство — это смерть, только отложенная.
Агафья вернулась к узелку, продолжала собирать вещи. Её руки дрожали.
— Я не для того молилась, чтобы ты жив остался! — впервые в её голосе прорвалась злость, сильная, материнская. — Я не для того видела смерть, чтобы ты снова лез в петлю, только уже не за долги, а за свою гордыню!
Она повернулась ко мне, в её глазах были слёзы.
— Я не переживу, если ты останешься здесь и с тобой что-то случится! Ты понимаешь? Не переживу!
Она опустилась на лавку, закрыла лицо руками.
Я подошёл к ней, присел рядом. Положил руку на её плечо.
— Мам, послушай меня.
Она подняла голову, смотрела на меня сквозь слёзы.
Я говорил спокойно, логично, как учил Глеб:
— Если мы уйдём сейчас, они выиграют. Они заберут дом, причал, лодку. И они будут знать, что ты прячешься, а значит — ты уязвима. Бежать — это подарить им победу.
Агафья покачала головой.
— Мне всё равно,что будет с домом. С причалом. С лодкой. Мне важно, чтобы ты был жив.
