— Мне дали два рубля, а украли пять!
— Мне три, а должны семь!
— Мне один рубль, а недоплата была четыре!
Я проверял по записям Анфима, называл точные суммы.
Савва стоял, бледный, его руки дрожали.
Тимофей доставал деньги из сундука снова и снова.
Сундук пустеет. Савва теряет не сто рублей. Он теряет сотни.
Толпа гудела, требовала справедливости.
Воевода смотрел на всё это, его лицо было задумчивым.
Савва загнан в угол. Если откажется платить — потеряет лицо. Если продолжит — разорится.
Я стоял, держа бересту с записями, и смотрел, как рушится спектакль Саввы.
Он хотел откупиться медяками. Но я заставил его платить по счетам. Реальным счетам.
Математика. Точные цифры. Публичные записи.
Это сильнее, чем театр.
Савва стоял на помосте, его лицо было бледным. Сундук перед ним заметно опустел — уже больше двухсот рублей роздано.
Он не ожидал этого. Думал, что потратит сто, максимум полтораста. Но толпа требует полных сумм.
Тимофей доставал монеты из сундука трясущимися руками. Его лицо было серым.
Я стоял у края площади, держа бересту с записями. Рядом — Егорка, купцы, рыбаки.
Цепная реакция. Каждый, кто получил неполную компенсацию, требует больше.
Из толпы вышел пожилой торговец — Игнат Суконщик. Он подошёл к помосту, поклонился.
— Боярин Савва, мне дали десять рублей утром. За ткань, что продавал вашему сыну.
Савва кивнул устало.
— Да. Десять рублей. Вернули недоплату.
Игнат колебался, затем посмотрел на меня.
— А сколько было на самом деле?
Я быстро просмотрел записи Анфима, нашёл нужное.
— Игнат Суконщик! Сукно, двадцать локтей! Договор — восемьдесят рублей, уплачено — двадцать пять! Недоплата — пятьдесят пять рублей!
Толпа загудела.
Игнат выпрямился, посмотрел на Савву.
— Пятьдесят пять! А не десять!
Я шагнул вперёд, поднял бересту.
— И у Игната не десять, а пятьдесят пять! Я видел записи!
Толпа зашумела громче:
— Верните всё!
— По совести!
Никифор, стоявший рядом, подхватил:
— Верно говорит Смотритель! Возвращайте всё, по совести! Не треть, не половину — всё!
Толпа взорвалась криками:
— Да! Всё!
— Справедливость!
Савва смотрел на Игната, его челюсть сжалась.
Конфликт. Если откажет — признает себя скрягой и лжецом. Все слова о щедрости, о примирении — станут пустыми.
Но если согласится — потеряет ещё больше денег.
Я видел, как в его глазах боролись ярость и расчёт.
Наконец он медленно кивнул Тимофею.
— Верни. Полную сумму.
Тимофей открыл сундук, отсчитал ещё сорок пять рублей, протянул Игнату.
Игнат взял, низко поклонился.
— Благодарю, барин! Это справедливо!
Он отошёл.
И тогда началось по-настоящему.
Люди выходили из толпы один за другим. Каждый, кто получил компенсацию утром, требовал пересчёта.
— А мне сколько⁈
— А у меня⁈
— Смотритель, проверь мою сумму!
Я проверял по записям, называл цифры громко.
— Фёдор Кузнец! Недоплата — восемь рублей, а не три!
— Василий Бондарь! Недоплата — двенадцать рублей, а не четыре!
— Матвей Гончар! Недоплата — шесть рублей, а не два!
Каждый раз Савва кивал Тимофею. Каждый раз Тимофей доставал монеты из сундука.
Сундук пустеет. Савва теряет деньги с каждой минутой.
Толпа гудела всё громче. Настроение изменилось полностью.
Утром люди были благодарны за мелкие подачки. Радовались трём-пяти рублям.
Но теперь они считали. Сравнивали. Требовали.
Спектакль «милосердия» превратился в требование полного аудита.
Я стоял, называя цифры, и видел, как рушится стратегия Саввы.
Он хотел контролировать информацию. Раздавать столько, сколько посчитает нужным.
Но я разрушил эту монополию. Сделал информацию публичной.
И теперь люди знают, сколько им должны. Реально должны.
Савва стоял на помосте, его лицо было каменным. В глазах — холодная ярость.
Он понимает. Мирон загнал его в угол. Чтобы сохранить лицо и власть, придётся платить полную цену.
Воевода наблюдал со стороны. Его лицо было задумчивым, но я видел одобрение в глазах.
Савва вынужден платить. Публично. На виду у всей Слободы.
Это справедливость. Настоящая справедливость.
Прошёл ещё час. Очередь не кончалась.
Тимофей достал последние монеты из сундука, протянул очередному просителю.
Затем посмотрел на Савву, его голос дрожал:
— Боярин… сундук пуст.
Савва замер.
Толпа затихла.
Я посмотрел на свою бересту — там ещё оставалось с десяток имён.
Савва стоял молча, его руки сжались в кулаки.
Затем он повернулся к Тимофею, произнёс тихо, чтобы только он слышал:
— Сходи домой. Принеси ещё.
Тимофей побледнел.
— Ещё? Сколько?
Савва стиснул зубы.
— Пятьдесят рублей. Этого должно хватить, чтобы заткнуть оставшихся
Тимофей уставился на него.
— Пятьдесят⁈
Савва кивнул резко.
— Иди. Быстро.
Тимофей кивнул, сошёл с помоста, побежал прочь.
Савва повернулся к толпе, поднял руку.
— Люди добрые! Сундук опустел. Но справедливость не ждёт! Мой писарь принесёт ещё денег! И каждый получит своё!
Толпа одобрительно загудела.
— Добрый барин!
— Справедливый!
Но я видел в их глазах не только одобрение. Там было и удивление. И жадность.
Они поняли, что Савва богат. Очень богат. И готов платить, чтобы сохранить лицо.
Это опасно для него. Толпа видит слабость.
Я подошёл ближе к Егорке, прошептал:
— Считай. Сколько он уже роздал?
Егорка задумался.
— Около ста пятидесяти. И еще пятьдесят несут. Итого — двести. Может, двести пятьдесят.
— Это цена хорошего дома в столице, — усмехнулся я. — Савва только что сжег годовую прибыль с одного из своих причалов.
— Хорошо. Пусть платит за свои грехи.
Я покачал головой.
— Это не конец. Савва не простит такого удара.
Я посмотрел на помост, где Савва стоял, бледный, напряжённый.
— Он заплатит. Потому что вынужден. Но потом… он нанесёт ответный удар.
Егорка нахмурился.
— Какой?
Я пожал плечами.
— Не знаю. Но он что-то придумает. Савва не из тех, кто проигрывает молча.
Через полчаса вернулся Тимофей с тяжёлым мешком. Поднялся на помост, высыпал монеты в сундук.
Савва кивнул.
— Продолжаем.
Очередь двинулась снова. Я называл цифры. Савва платил.
Наконец последний проситель получил свою компенсацию. Отошёл, довольный.
Воевода поднялся на помост, поднял руку.
— Тишина!
Толпа затихла.
Воевода посмотрел на Савву.
— Боярин Савва Авинов! Ты возместил ущерб! Полностью! Это достойно уважения!
Толпа одобрительно загудела.
Воевода продолжал:
— Но твой сын, Касьян, и писарь Тимофей совершили преступления! Обманывали купцов! Недоплачивали!
Он сделал паузу.
— Какое наказание ты им назначаешь?
Савва стоял молча. Его лицо было бледным, но решительным.
Затем он произнёс громко:
— Касьяна я отправляю в дальний монастырь! На три года! Для покаяния и исправления!
Толпа одобрительно зашумела.
Савва продолжал:
— А Тимофея… я отстраняю от должности! Навсегда! Он больше не писарь моего дома!
Тимофей побледнел, пошатнулся.
Воевода кивнул.
— Справедливо. Дело закрыто. Примирение достигнуто!
Толпа взорвалась криками одобрения.
Савва сошёл с помоста. Его окружили слуги, повели прочь.
Проходя мимо меня, Савва остановился. Посмотрел мне в глаза.
В его взгляде была холодная ярость. Обещание мести.
Он прошептал так, чтобы только я слышал:
— Ты выиграл битву, Заречный. Но не войну.
Затем пошёл дальше.
Я стоял, глядя ему вслед.
Семьсот рублей. Может, восемьсот. Он потерял огромные деньги.
Но остался жив. Остался боярином. Сохранил власть.
