Таксист из Forbes 7 (СИ) - Тарасов Ник

Один раз старший юрист с бородкой попробовал протащить правку голосом — зачитал пункт четыре-два «в новой редакции, чисто технической»: вместо «по согласованию сторон» там появилось «с уведомлением». Гольдберг открыл рот, но Ройтман в гарнитуре успел раньше:

— Верните согласование, Геннадий. Уведомление — это когда вам сообщают, что вас уже съели.

— Коллеги, давайте вернём «по согласованию», — сказал я скучным голосом. — Мы люди медленные, нам согласовывать нравится.

Бородка глянул на Орлова. Орлов кивнул благодушно. Правку вернули, и больше в эту сторону не пробовали.

В четверть первого Орлов подписал последний лист — массивной ручкой, размашисто, с нажимом, продавливающим копирку эпох. Первый транш займа он пообещал в течение недели, «зачем тянуть, деньги должны работать». Потом поднялся, и всем налили чаю — в этот раз в чашки, банкетный уровень.

— Ну что, Дмитрий Андреевич. — Орлов держал чашку на весу. — Поздравляю. Хорошую вещь подписали. Я, признаться, люблю этот момент больше самих денег: бумага легла, дальше жизнь покажет.

— Жизнь покажет, — согласился Романов, и я услышал, как ровно у него вышло. Растёт человек.

— Покажет обязательно. — Орлов отпил и посмотрел поверх чашки на меня. — Я вот в людях редко ошибаюсь, Геннадий. Почти никогда. Статистика за пятьдесят лет, выборка приличная.

— Хорошая статистика, — сказал я. — Берегите её.

— Именно. Портить жалко. — Он поставил чашку на блюдце беззвучно, с точностью сапёра. — Поэтому я долго смотрю, прежде чем записать человека в графу. Вы у меня пока, скажу честно, между граф. Висите. Редкий случай, мне даже нравится.

— Повишу, — пообещал я. — Мне не тяжело.

Юрист с бородкой издал короткий звук, похожий на кашель. Романов героически изучал дно своей чашки. Орлов улыбнулся — по-настоящему, второй раз за наше знакомство, — и я подумал, что эти его настоящие улыбки надо бы коллекционировать: обе пришлись на моменты, когда я огрызался. Осторожных он ел, а огрызающихся заносил в какой-то отдельный список, и я пока не выяснил, что он делает с этим списком.

Со мной Орлов прощался последним. Рукопожатие на этот раз было строго по протоколу, ни секундой дольше. А вот взгляд — взгляд задержался.

— До связи, Геннадий. Спасибо за конструкцию. Редкая, я такую видел два раза в жизни. — Он улыбнулся уголками. — Оба раза у очень интересных людей.

Зеркальная сталь стояла ровно, но в глубине её появилось то, чего не было ни на первой встрече, ни на второй. Рябь подозрения я бы узнал — это была другая рябь. Так меняется фон у охотника, который перестал водить стволом по кустам, потому что заметил: дичь ходит слишком ровными кругами. Такой фон опаснее подозрения. Он умеет ждать. На языке у меня к морской воде добавилась стальная нитка, холодная и тонкая.

У выхода из переговорной стоял помощник Андрей. В руках он держал тонкую серую папку, и когда мы проходили мимо, чуть заметно переложил её из руки в руку — бережнее, чем весит любая папка. Обычная папка. Мало ли папок у помощников.

В машине Романов выдохнул и повёл плечами.

— Всё. Подписались. Знаешь, чего мне сейчас хочется? Позвонить Тамаре и доложить, что её брат официально влез в авантюру. Она обрадуется. Она всю жизнь мечтала, чтобы я хоть раз влез в авантюру, а я всё вентиляцию считал… Гена. А дальше что?

— Дальше — работать. Тендер объявят в июле, к нему надо подойти образцово: сроки, качество, документы, дисциплина. Пусть Вадим Сергеевич смотрит и радуется. Чем дольше он доволен, тем нам спокойнее.

— А когда перестанет быть доволен?

— К тому дню нам нужно быть готовыми. — Я выехал со стоянки и в зеркале опять поймал флаг «АвтоЛайна». — Но это забота не твоя. Твоя забота — фильтры и допуски. Кесарю кесарево, слесарю слесарево.

— Слесарево, — повторил Романов с удовольствием. — Обязательно Тамаре скажу. Она заведёт карточку и внесёт в каталог.

Вечером я заехал в «Диагност» — забрать документы и посмотреть, как встал каркас. Народ расходился, Толян запирал боксы, у мойки Дима сматывал шланги. Каркас на фоне закатного неба выглядел скелетом будущего кита, и я постоял возле него дольше, чем требовало дело. За спиной у меня были подписи, бетон, каркас и первый транш. Неделя заслуживала оценки «отлично», и именно поэтому где-то под ложечкой сидело зудящее ожидание: жизнь давно приучила меня, что «отлично» — оценка авансовая.

Аванс закрыли в двадцать один сорок.

Я сидел дома на Ворошилова, ел разогретые макароны и листал новости, когда лента вздрогнула и понесла. Сначала деловой канал, следом второй, потом федеральные — заголовки множились на глазах, как трещины по стеклу.

«Экспертиза не подтвердила подделку писем Викторова».

«Источник: почерковедческое исследование установило, что рукописные тексты, вероятно, выполнены самим М. П. Викторовым. Признаков технической подделки, монтажа или обводки не выявлено».

«Суд отказал в удовлетворении ходатайства об ускоренном рассмотрении вопроса о признании предпринимателя умершим».

Я отложил вилку и читал минут двадцать, методично, источник за источником. Формулировки гуляли, ядро стояло твёрдо: три письма признаны, с высокой вероятностью, подлинными. Процедура, на которую Артур поставил полгода жизни и немереные деньги юристов, легла на лопатки. Публика ликовала: сюжет «миллиардер, восставший из мёртвых», кормил все ленты разом, и хэштег с моей прошлой фамилией шёл вторым по стране.

К одиннадцати подоспело видео. Каспарян вышел к журналистам у офиса холдинга — я узнал и гранитное крыльцо, и вечернюю подсветку, под которой сам когда-то давал комментарии. Артур был безупречен. Тёмный костюм без траурных полутонов, усталое достоинство в развороте плеч, бархатный баритон поставлен на самый тёплый регистр:

— Мы приняли результаты экспертизы с огромной радостью и с огромной осторожностью. Если Максим жив — а теперь у нас есть основания надеяться, — я буду первым, кто пожмёт ему руку. Холдинг продолжит работу в штатном режиме. Максим построил великую компанию, и моя обязанность — сберечь её до его возвращения. Каким бы оно ни было.

Он даже позволил голосу дрогнуть на слове «Максим». Ровно на четверть тона, выверенно… нет, вот это слово я в его адрес употреблять не буду, обойдётся. Дозированно. Камеры съели и попросили добавки.

Я смотрел на его лицо в телефоне и чувствовал, как макароны во мне превращаются в холодный балласт. Потому что я знал этого человека много лет и читал это выступление, как читают шахматную нотацию. Публика видела партнёра, который скорбел и обрёл надежду. Я видел игрока, который только что закрыл убыточную позицию и открыл новую. Полгода Артур доказывал миру, что я мёртв. С сегодняшнего вечера доказывать это стало невыгодно: бумага с «вероятно, выполнены самим» превращала каждый его следующий шаг к наследству в состав преступления. Значит, стратегия меняется на противоположную. Мёртвый Викторов перестал быть активом. Теперь дороже всего стоил живой — найденный тихо и первым.

Искать он будет так же, как делал всё: параллельно и без сантиментов. Публичный контур — заявления, «поисковые инициативы», интервью, может, даже награда за информацию, с него станется. И тихий контур: каналы доставки писем, почтовые штемпели, Катманду, посредники. Серик на Земляном Валу сидел в середине этой цепочки, и оставалось надеяться, что сидел глубоко. Дёргаться и предупреждать было нельзя: любое моё движение в ту сторону — стрелка на карте. Правило не поменялось: жить свою жизнь. Поменялась цена ошибки.

Чат «ВикторАвто» в этот вечер побил все рекорды: двести с лишним сообщений, опросы, ставки. Кто-то из водителей снова божился, что «лично возил человека, похожего на Викторова, в Шереметьево в декабре». Другой запостил старое фото яхты «Афродита» с подписью «а вот тут его видели в марте, инфа сотка». Я полистал этот фольклор с холодным исследовательским интересом. Толпа рождала ложные следы быстрее, чем любая контора по дезинформации, и на ближайшие недели это работало на меня: попробуй найди настоящую иголку в стоге, куда каждый день подбрасывают по ведру сувенирных.