Таксист из Forbes 7 (СИ) - Тарасов Ник

Лера прислала: «Видел? Твой знакомый ожил. Пол-офиса обсуждает. Маша верит, Володя нет. А ты как думаешь, жив?»

Я смотрел на этот вопрос минуты полторы. Потом набрал: «Думаю, живее многих. Таких не так просто убить». Отправил и услышал, как это прозвучало. Каждое слово — правда. Вся фраза целиком — маскировка. Вот из этого материала, Лер, и сшита моя жизнь, и однажды я разложу перед тобой весь крой. Ответ пришёл через минуту: «Тоже так считаю. Спокойной ночи, философ» — и сердце.

Я вымыл тарелку и два часа лежал в темноте, слушая, как за стеной дядя Коля смотрит тот же выпуск новостей — телевизор у него работал на громкости «весь подъезд в курсе». Причастным было весело: миллиардер ожил. Один я знал, что миллиардер лежит на диване с пружиной под топпером и очень просит его не находить.

Захаров не позвонил. Это могло значить что угодно, и я выбрал трактовку «работает». С ней было проще уснуть.

За вещами на Ворошилова я поехал в пятницу вечером — забрать летнее, полить кактус, взять почту у Тамары Ильиничны, погулять с Бароном. План на вечер был исчерпывающий: пакет и лейка, десять минут делов, плюс прогулка с собакой.

Забегая вперёд: не получилось.

Двор встречал меня по-летнему. День отстоял жаркий, первый по-настоящему жаркий в июне, и теперь остывал: над гаражами висела рыжеватая пыль, у первого подъезда пахло политым асфальтом, пацанва наматывала круги на самокатах, и чей-то дед в майке поливал из шланга палисадник, прихватывая заодно тротуар и кота. Кот терпел. Вечер был из тех, за которые я, собственно, и держался за эту квартиру вопреки всем доводам безопасности.

«Крузер» я увидел от арки.

Чёрный, тонированный, с московскими номерами, он стоял напротив моего подъезда с работающим двигателем. Я узнал его раньше, чем прочитал номер, по посадке и по наглой аккуратности парковки. Он один во всём дворе был неуместен и не старался это скрыть. Сколько месяцев его не было? Считай, с зимы. Я сбавил шаг. Сердце работало ровно, и я отметил это с мрачным одобрением: началось.

Стекло водительской двери поехало вниз, когда мне оставалось шагов десять. Из салона пахнуло кондиционированным холодом и хорошим парфюмом.

Иван не изменился. Серое, без возраста, лицо, аккуратная стрижка, взгляд, который не давит и не отпускает. Он смотрел на меня секунды три, и я стоял под этим взглядом спокойно, по-соседски, как человек, вышедший за хлебом.

— Добрый вечер, Геннадий Дмитриевич, — сказал Иван. — А у нас к вам снова разговор.

Двор жил дальше: самокаты стрекотали, шланг шипел, дед прикрикнул на кота, кот стерпел и это. А я стоял и смотрел уже не на лицо — на фон. Тускло-стальную ауру Ивана я знал наизусть, она не менялась никогда: ни при слове «флешка», ни при пятидесяти тысячах долларов. Функция без эмоций, самое страшное, что я встречал в людях.

Сегодня внутри стали горело ярко-жёлтое, живое, и на языке у меня заиграли игристые пузырьки.

Азарт.

Глава 18

Секунды три я стоял и рассматривал его через опущенное стекло, а он рассматривал меня. Со стороны это выглядело, наверное, как встреча старых сослуживцев, которым лень здороваться. По существу шла разведка. Он оценивал, насколько я готов к разговору, а я слушал его фон и не верил своему языку: сквозь ровную сталь пробивалось жёлтое, живое, с игристыми пузырьками на вкус. За все наши встречи Иван фонил одинаково ровно — при слове «флешка», при пятидесяти тысячах долларов, при фотографии бабушкиной калитки. Аппетит у этой функции появился впервые, и меню я примерно представлял.

Бежать было некуда и незачем. Двор с двух сторон, за спиной подъезд, в руке пакет. Человек с пакетом убегать не должен, человек с пакетом должен интересоваться, зачем его отвлекают.

— Разговор так разговор, — сказал я. — Только недолго. У меня кактус не полит.

— Уложимся, — пообещал Иван.

Дверь он открыл сам — перегнулся через подлокотник и толкнул её мне навстречу. Приглашение без единого слова. Я мог остаться снаружи и разговаривать через окно, посреди двора, где меня знала каждая лавка. Вместо этого я сел. У чужого салона имелось преимущество, о котором Иван знать не мог: в замкнутом пространстве эмоции собеседника копятся и стоят плотно, как пар в парилке. Читать их можно без усилия, почти лёжа. Если уж тебя собрались допрашивать, выбирай для допроса аквариум поменьше.

В салоне держался кондиционерный холод, градусов восемнадцать. Чистота была операционная: коврики без соринки, на панели пусто, в подстаканнике стояла бутылка воды с нетронутой плёнкой на крышке. Люди с такими машинами обычно живут в них по полсуток. Эта выглядела так, будто в ней вообще никто не жил. Подходящая машина для Ивана, если подумать.

— Вы ведь в курсе последних событий, — сказал он.

Вопросительной интонации я в этой фразе не услышал. Он сообщал мне факт и смотрел, что я с этим фактом сделаю.

— У меня за стенкой дядя Коля с телевизором на громкости «весь подъезд», — сказал я. — Я в курсе даже событий, которых не было.

— Значит, сэкономим время. — Иван достал телефон, положил его на подлокотник экраном вниз и развернулся ко мне вполоборота. — Кто дал вам карту? Тогда, в такси. Мне нужно описание человека. Возраст, внешность, речь, манера держаться. Всё, что вспомните.

Аналитик внутри меня открыл папку и разложил бумаги за пару секунд. Экспертиза признала письма подлинными. Мёртвый Викторов перестал приносить прибыль, живой подорожал до небес. Живого ищут по следам, а единственный след, торчащий наружу из их тупика, — пассажир, который осенью сунул таксисту карту. Пассажир, которого я выдумал ночью, на своей кухне, за тридцать секунд, под взглядом человека, сидящего сейчас в полуметре. Меня просили нарисовать его портрет. По существу мне предстоял автопортрет с несуществующей натуры, и заказчик собирался фиксировать каждый мазок.

Прежде чем открыть рот, я поднял из памяти старую версию, слово за словом. Домодедово. Миллион. Пакет в ячейку двести семнадцать Ярославского вокзала. Карта в качестве оплаты, после блокировки уничтожить. Людей в таких беседах ловят на расхождениях между первой версией и второй, а первую я рассказывал еще тогда на кухне, под давлением, среди ночи. Что я тогда говорил о внешности? По моим прикидкам — ничего. Уже легче: чистый холст.

— Больше полугода почти прошло, — сказал я вслух. — Я за смену вижу человек двадцать. К утру они склеиваются в одного среднего пассажира с чемоданом.

— Понимаю. Поэтому пойдём медленно, по частям. — Иван вынул блокнот, бумажный, с резинкой. — Возраст.

— За сорок. — Я взял паузу, честную, рабочую. — Может, под пятьдесят. У таких мужиков возраст стёсанный, по лицу плюс-минус пятилетка.

— Рост. Он рядом с вами стоял?

— У багажника, когда пакет отдавал. Ниже меня на полголовы. Плотный, но без пуза. Такой, знаете, квадратный.

— Одежда.

— Куртка серая, без надписей. Обычная, из тех, что продаются везде и не запоминаются нигде. — Я прикрыл глаза, изображая работу памяти. — И кепка тёмная. Из-за козырька я лоб и волосы толком не разглядел.

— Удобная кепка, — заметил Иван ровно.

— Мне тоже так показалось. Правда, уже потом, задним числом.

Он записывал. Внутри его стальной ровности горело жёлтое, и от каждого моего ответа это жёлтое подрагивало, как пламя свечи, когда открывают форточку. На языке у меня играли пузырьки чужого азарта, и к ним подмешивалась медь моего собственного вранья. Врать под запись профессионалу — отдельный вид спорта, что-то вроде биатлона: бежишь и стреляешь одновременно, и дыхание сбивать нельзя. Я следил, чтобы пальцы на коленях лежали спокойно и не выстукивали ритм.

— Лицо.

— Обычное. — Я посмотрел на него и не удержался: — Вроде вашего, только старше.

Иван поднял глаза от блокнота. Подержал на мне взгляд секунды три и записал что-то короткое. Что характерно, без обид. Жёлтое пламя при этом качнулось почти весело.