Таксист из Forbes 7 (СИ) - Тарасов Ник

Дальше мысль пошла разветвляться, как ей и положено. Ракурсов на аэропортовой стоянке десятки, но человек в кепке с гнутым козырьком на них теоретически возможен: кепок в стране миллионы, вечер, толпа прилетевших. Дать точное совпадение ни одна камера не сможет, зато и опровергнуть меня начисто ей будет трудно. Я специально не назвал точку посадки метром в метр — «на стоянке» растягивается на гектар. Фантом получил запас хода. Небольшой, но получил.

За стенкой завёлся телевизор дяди Коли, и сквозь бетон поплыл голос диктора, рассказывающего про посадку зерновых. Полгода назад этот звук меня бесил. Сегодня он звучал как гимн нормальной жизни: у людей зерновые, надои и прогноз на выходные, и никто из них не диктовал сегодня приметы выдуманного человека под запись.

Я аккуратно сложил футболки и завязал пакет.

За Бароном я зашёл в девятом часу. Тамара Ильинична открыла в халате и с полотенцем на плече, из кухни доносился запах жареного лука.

— Гулять? — обрадовалась она. — Забирай, забирай. Он с обеда у двери дежурит, изверг. Ген, ты чего серый такой? Кормят тебя там, в Москве?

— Кормят, — сказал я. — Завтра вообще к родне отца еду.

— Батюшки. — Она прижала полотенце к груди. — Костюм есть?

— Рубашка есть. Белая.

— Погладь, — велела Тамара Ильинична строго и вручила мне поводок вместе с ключами. — Зайдёшь потом — оладьи будут, я тесто уже поставила.

— Тамара Ильинична, мне до завтра влезать надо. В рубашку.

— Два оладья ещё никого из рубашки не выселили, — отрезала она и закрыла дверь раньше, чем я придумал возражение.

Барон вылетел на площадку жёлтым тёплым снарядом, и мир выключился. В радиусе его хвоста интерфейс замолкает целиком: гаснут ауры двора, стихает шлейф Ивана, из головы уходит блокнот с кавычками. Раньше я думал, что это собака глушит сигнал. Теперь я думаю, что она просто вещает громче всех на единственной волне, где нет вранья. Мы вышли за гаражи, на пустырь, и я дал ему обнюхать все четыре куста в порядке строгой очереди.

Тишина работала как декомпрессия. Водолазам нельзя всплывать резко, иначе кровь закипает пузырями. Мне после таких разговоров нельзя сразу к людям.

С Каспаряном мы когда-то строили этот механизм вместе, и в этом состояла главная пакость положения: я знал качество машины, которая теперь работала против меня. Люди подобраны штучно, бюджеты без дна, терпение промышленное. Утешало единственное — машину проектировали под поиск активов и слабых мест у живых конкурентов. Искать покойника, разгуливающего по Серпухову с лабрадором, её не учили. Тут у нас с ней стартовые условия были равные.

Мысли я выпускал по одной, как рыбак леску. Каспарян перевернул стратегию за один вечер: полгода он хоронил партнёра, теперь снаряжает экспедицию за живым. Контура два. Публичный ещё впереди — заявления, поисковые инициативы, слёзы в камеру дозированными порциями. Иван уже работает. Раз вознаграждение объявили даже своим, бюджет охоты открыт без верхней планки. Меня оценили дороже второго сервиса с ангаром. Приятно, чёрт возьми, хоть кому-то расскажи.

Теперь про словечко. «Депозитом» в холдинге Викторова называли между собой любую закладку документов — в ячейку, в сейф, в банк. Завёл эту манеру покойный финансовый директор, человек старой школы, а контора подхватила. Слово жило строго внутри, за периметром его не употреблял никто. Услышав его от постороннего мужика в кепке, безопасник обязан сделать стойку: чужак говорит на языке своих. Дальше арифметика. Искать начнут человека из ближнего круга — при деньгах, при стаже, с потёртым ремешком. Под описание встанет пол-этажа руководства. Проверять своих долго и дорого, и пока служба безопасности просвечивает собственный этаж, ей меньше досуга просвечивать Серпухов.

Оставался вопрос, не перемудрил ли я. Слишком точная деталь торчит из показаний, как гвоздь из доски, а Иван из тех, кто гвозди чувствует ладонью. С другой стороны, свидетели так и устроены: обычное у них забывается, странное липнет намертво. На этом я себя и успокоил. Процентов на восемьдесят.

Оставшиеся двадцать занимала мысль попроще и похолоднее. Иван приезжал ко мне четвёртый раз, и с каждым разом дистанция между его вопросами и моей настоящей жизнью сокращалась. Карта. Флешка. Калитка в Дубках. Теперь портрет. Следующий его вопрос по этой траектории упирался уже в меня самого, и на него у меня заготовки пока отсутствовали. Барон посмотрел снизу вверх, вздохнул по-стариковски и привалился тёплым боком к моей ноге. В переводе с лабрадорьего это означало: заготовки подождут, чеши давай.

У второго куста нас догнал Виталик — он выгуливал сигарету у своего Крузера и кивнул мне как соучастнику.

— Видал гостя? — Он мотнул подбородком в сторону арки. — Двухсотый, московский, движок не глушил. Опять твои клиенты?

— Клиенты, — подтвердил я.

— Богатые у тебя клиенты, Ген. — Виталик сплюнул. — Ты им передай: во дворе камера теперь висит, у третьего подъезда. Мы с мужиками скинулись после того случая с домофоном. Пишет всё.

Вот тебе и периметр, подумал я. Ройтман бы оценил: пока я строю оборону из адвокатов и ЧОПов, двор сам собой оброс камерами, собаками и наблюдателями на первом этаже. Серпуховская система коллективной безопасности, взносы оладьями.

Барон закончил с кустами, вернулся и ткнулся лбом мне в колено. Я присел и почесал его за ухом, и он немедленно завалился на бок, подставив пузо. Хорош стратег, подумал я про себя. Меня ищет лучшая частная служба безопасности моей бывшей коноторы, ставки на моё воскрешение принимает половина таксопарков Подмосковья, а я сижу на корточках за гаражами и чешу пузо лабрадору. Найдут такого Викторова — сами первые и не поверят.

Телефон дрогнул, когда мы поворачивали к дому. Лера.

«Напоминаю: завтра смотрины. Я выучила желтки, Мартина Идена и твою тётю по фотографии. Если она спросит про Далио — скажу правду, готовься».

Я перечитал еще раз и убрал телефон. Барон тянул к подъезду, где его ждал ужин, и в этом смысле у него всё в жизни было понятно: миска, коврик, любимая женщина преклонных лет с оладьями. Я довёл его до квартиры, сдал Тамаре Ильиничне из рук в руки и честно съел два оладья под её контролем. Рубашка, по предварительным расчётам, должна была выдержать.

Из нас двоих готовиться, по-хорошему, полагалось мне. У Леры экзамен на один вечер, с билетами, которые она уже выучила.

Глава 19

К Лере я приехал в девять утра и застал на кровати три платья. Они лежали в ряд, как варианты коммерческого предложения, и Лера ходила вдоль них, заложив руки за спину. Так она обычно ходила вдоль флипчарта перед тендером на миллиард.

— Синее — слишком Москва, — сказала она вместо приветствия. — Бежевое — слишком дача. Зелёное я надевала на подписание с турками, у него плохая карма.

— Доброе утро.

— Доброе. — Она поцеловала меня в щёку и вернулась к платьям. — Ген, это женщина, которая сорок лет проработала в библиотеке. Она меня прочитает по обложке за десять секунд.

— Она тебя прочитает при любой обложке, — честно сказал я. — Короче, там всё серьёзно.

— Спасибо, очень поддержал. — Лера взяла синее, приложила к себе перед зеркалом и повесила обратно. — А ты чего такой глаженый?

— Тамара Ильинична велела. Сказала, негоже быть помятым.

— Умная женщина. — Лера наконец сняла с плечиков бежевое. — Всё, дача так дача. Библиотекари любят скромность.

Скромность заняла ещё сорок минут. За это время я успел выпить кофе, дважды вынести из машины и занести обратно букет, а также проиграть спор про торт. Лера настояла брать и цветы, и торт из кондитерской на Полянке, восемь слоёв, коробка с лентой. Я предупредил, что у воронежской родни на покупные торты особый взгляд. Лера ответила, что приходить с пустыми руками нельзя, а взгляд она выдержит. Забегая вперёд: торт Тамара Андреевна приняла, поблагодарила, унесла в холодильник и негромко сказала «Насте на завтрак». Наполеон у неё был свой.