Таксист из Forbes 7 (СИ) - Тарасов Ник

— Гена, это же ты, — сказала она и подняла глаза. — Ой.

— Восемьдесят восьмой год, — сказал Романов тихо. — Я как раз в главные инженеры вышел.

Нос с горбинкой, посадка головы, линия челюсти. Даже манера стоять вполоборота, будто человек уже собрался уходить, но его окликнули. Лера переводила взгляд с фотографии на меня и обратно, и её янтарь горел таким ровным изумлённым золотом, что у меня на языке стало сладко. Тамара Андреевна с Дмитрием переглянулись поверх альбома. Довольные, как заговорщики, у которых всё получилось.

— За это надо выпить чаю, — сказал я. — И вообще. Я хочу поднять этот, так сказать, бокал с чаем. За репост.

— За что? — не поняла Настя.

— За репост, — повторил я. — Настя, если бы ты в марте не переслала маме статью про честного таксиста из Серпухова, Дмитрий Андреевич эту статью никогда бы не увидел. И мы бы сейчас тут не сидели. Ни я, ни Лера, ни наполеон.

Настя смотрела на меня секунды три, потом на отца с матерью… в смысле, на дядю с матерью, и глаза у неё делались всё круглее.

— Так это я вас всех познакомила⁈

— Сваха цифровая, — проворчала Тамара Андреевна, но фон её при этом полыхнул чистым золотом, без примесей. — Сорок лет книжки людям подбирала, а главную вещь в жизни дочь одной кнопкой сделала.

Настя сияла до самого конца вечера и дважды пересказала всем, как именно она нажимала кнопку.

На кухню я попал с подносом, помогая уносить посуду, и Тамара Андреевна перехватила меня у мойки. Говорила она вполголоса, вытирая тарелки полотенцем.

— Хорошая, — сказала она без предисловий. — Держись за неё. Такие на дороге не валяются, я в людях понимаю побольше, чем в книгах.

— Держусь, тёть Тамара.

— И за отца держись. — Она глянула через плечо в сторону комнаты, откуда доносился Лерин смех. — Он храбрится, а сам боится. Всей этой новой жизни боится: тебя, счастья своего позднего, того, что отнимут. Я его жизнь знаю, у него это по рукам видно, он ими стол трогает, когда боится. Ты приглядывай.

— Пригляжу, — сказал я. — Обещаю.

Она посмотрела на меня снизу вверх, маленькая, со стопкой тарелок, и вдруг быстро, сухо коснулась ладонью моей щеки. Через касание меня тряхнуло тёплым: печёное тесто, воронежская квартира с котом, полвека тревоги за младшего брата. Я держал поднос и старался дышать ровно.

— Иди, — велела она. — А то твоя решит, что тебя тут допрашивают.

— А меня тут не допрашивают?

— Тебя тут любят, дурень, — сказала Тамара Андреевна. — Учись отличать.

Прощались в прихожей долго, по-родственному, с пакетами. В пакеты легли пирог, банка воронежского варенья и половина холодца.

Уже на пороге Тамара Андреевна взяла Леру за обе руки и сказала:

— Приезжайте без повода. Поводы — это для чужих, а свои приезжают просто так. Я вам рецепт на желтках запишу и вышлю с Настей, она у нас почтальон проверенный.

— Приеду, — сказала Лера, и лимонной ряби в её фоне я снова не увидел. Она действительно собиралась приехать.

Настя обняла обоих, шепнула Лере что-то, от чего обе прыснули, и уже из-за двери крикнула, что добавила её в семейный чат. Романов пожал мне руку у лифта. Ладонь у него была сухая и горячая, и через рукопожатие прошло, тёплой волной, короткое: гордость, мёд, горчинка на самом дне. Горчинку я знал — она была про тридцать семь лет, которые уже никому не вернуть. С каждой встречей её становилось меньше.

Обратно ехали в сумерках. Лера сидела рядом тихая и улыбалась окну, и её янтарь светился по-домашнему тёпло.

— Он несколько раз сказал «сын», — произнесла она наконец. — Так спокойно сказал, будто всю жизнь говорил. Ты заметил?

— Заметил, всегда замечаю.

— А тётя у тебя — огонь. Я после третьего вопроса поняла, что здоровается она со всеми, а разговаривает с избранными. Кажется, я прошла в следующий тур.

— Ты выиграла тендер, — сказал я. — Без отката, между прочим. Редкий случай в отечественной практике.

Лера засмеялась, потом помолчала, глядя, как убегает под колёса разметка. Свернула к теме она без разгона, свойственным ей манером — с середины.

— Ген. А может, хватит уже мотаться туда-сюда? Ну надо по делам — съездил в Серпухов, порулил стройкой, сервисом, вечером вернулся. Чего тебе там жить-то, в этой квартире? Или ты не хочешь засыпать со мной?

— Хочу, — сказал я. — Но…

— Я помню про «приживалу». — Она перехватила раньше, чем я разогнался, и по голосу было слышно: аргументы заготовлены давно и лежали ждали. — Слушай меня внимательно. Ты при бизнесе. При деньгах. Крипту свою ты снял сам, путёвку на острова покупал тоже между прочим сам, я тебе ни копейки не дала ни разу, ты не взял бы. Какой из тебя приживала, Ген? Приживала — это который на диване лежит и спрашивает, когда ужин. Ты диван мой видишь по субботам. Ну и что, что дом мой. Тебе критично? Давай продадим и купим другой, пополам. Или сам купи, раз ты у нас гордый, я перееду и слова не скажу.

Она выдохнула. Я вёл машину и молчал ровно столько, сколько требовалось, чтобы понять: все возражения, которые я собирался выставить, она только что вынесла заранее, как мебель перед ремонтом.

— Лер, — сказал я. — Поехали домой.

Секунды три она соображала. Потом до неё дошло, и она отвернулась к окну, но я успел увидеть в стекле отражение её улыбки. Ладонь её легла на мою руку поверх рычага и осталась там до самого посёлка.

Слово «домой» я произнёс без подготовки и теперь примерял его на ходу, как купленную без примерки обувь. В прошлой жизни у меня было по несколько объектов жилой недвижимости на каждом континенте, и домом из них я не называл ни один — в документах писали «резиденция», и это было честно. Дом со шлагбаумом, Володей и керамической вазой для телефонов подходил под слово удивительно точно, хотя в собственности у меня там имелась одна кружка. Видимо, дом меряется другими активами.

Ехали молча. За месяц у меня было много разговоров — с полковниками, с адвокатами, с безопасниками. Это молчание стоило их всех, вместе взятых.

Ужинать после Тамары Андреевны было физически невозможно, и мы даже пробовать не стали. Лера переоделась в серое худи, я растопил камин, и мы устроились на ковре с чаем разбирать полёты.

— Ты видел её лицо на желтках? — Лера грела ладони о свою кружку… точнее, держала кружку на колене и смотрела в огонь. — Я неделю к этим желткам готовилась. У меня в заметках телефона конспект: желтки, Мартин Иден, хвалить конкретно. Как перед госэкзаменом, честное слово.

— Ты сдала экстерном. Она мне на кухне сказала, что ты хорошая и чтоб я держался.

— А ты что?

— А я держусь. — Я подбросил полено. — Обеими руками.

Огонь взялся за берёзу всерьёз, по комнате поплыло сухое тепло. Лера подтянула колени к подбородку и какое-то время смотрела в пламя молча.

— Знаешь, что меня сегодня зацепило? — сказала она. — Альбом. Фотография эта, где твой отец молодой. Я ведь выросла без такого: у нас дома альбомов не водилось, отец считал сентиментальность потерей времени. Все его фотографии остались на рабочих пропусках. — Она усмехнулась краем губ. — А тут сидит семья, передаёт по кругу свои восьмидесятые, спорит, какой это год.

Я обнял её за плечи и промолчал, потому что говорить в такие моменты умеют дураки и тамады. По языку у меня растекалась карамель, медленная, долгая. Своя, между прочим. Без интерфейса.

Наверх мы поднялись рано. Дальше был вечер из тех, о которыми делиться ни с кем нельзя, и где-то на исходе его Лера лежала щекой на моём плече и водила пальцем по шраму на предплечье — велосипед «Кама», двенадцать лет, чужое детство, ставшее моим.

— Ген, — сказала она сонно. — Объясни мне одну вещь. Как у тебя получается угадывать, чего я хочу? Раньше, чем я сама успеваю понять. Каждый раз.

— Угадывать тут нечего, Лер. Я на тебя смотрю не отрываясь и там всё написано крупным шрифтом.

Она затихла, и через минуту дыхание её выровнялось. Я лежал и слушал дом: тикали часы на первом этаже, остывал камин, где-то за окном прошуршала по гравию машина охраны. Спать не хотелось совершенно, и голова, оставшись без присмотра, занялась любимым делом — пошла раскладывать пасьянсы.