Таксист из Forbes 7 (СИ) - Тарасов Ник

— Пусть не торопится. Правда про зарплату — решение необратимое.

— Я ему примерно так и объяснил. — В трубке звякнуло железо, Толян на ходу что-то переставил. — Мишка вчера учудил, кстати. Клиент на «Солярисе» стал спорить, что мы ему лишнюю работу навязываем. Мишка молча вынес ему старую втулку, положил на ладонь и говорит: понюхайте. Тот понюхал, скривился и заплатил. Я даже не знал, что втулки нюхают.

— Их и не нюхают. Это называется работа с возражениями.

— Во-во. Растёт пацан. — Толян помолчал секунду и добавил другим тоном: — Слушай, ещё момент. Серёга спрашивает, можно ли ему в субботу отгул. Там в общем… в общем мутная история… у Люды теплица рухнула, она ему список прислала и слёзно просила помощи. Со смайликами.

— Теплица — это серьёзно, — сказал я. — Отпускай. Только скажи, что в понедельник как штык, чтоб на работе был.

Ройтман позвонил сам, в шестом часу, и по заставке его голоса — суховатой, без гурманских пауз — я понял, что новости у него рабочие.

— По разделу движемся, оценщики запросили документы «Драйв-Сервиса», там началась предсказуемая волокита. Елена держится хорошо, Лиза сдала четверть на четвёрки, год закрыла. Это была светлая часть, Геннадий. Теперь тёмная, короткая: Дроздов молчит.

— Совсем?

— Абсолютно. Голосовых нет, звонков через родню нет, людей с букетами возле нотариусов нет. Тишина в исполнении человека, который не умел молчать до десяти вечера. — Ройтман помолчал. — Тишина в его исполнении настораживает меня сильнее скандалов. Скандал я приобщаю к делу, а тишину к делу не подошьёшь. Присматривайте за своим хозяйством, Геннадий. И за собой.

— Присматриваю. У меня теперь и двор с камерой.

— Двор с камерой — это хорошо, — сказал Ройтман без иронии. — Я в своей практике знал случаи, когда двор с камерой стоил роты охраны. До связи.

Про автобазу за старым мясокомбинатом я не знал по-прежнему ничего. Знал бы — вечер прошёл бы иначе.

Закрыла телефонный день бабушка. Она позвонила в семь, по своему вечернему графику, после полива, и с ходу взяла быка за рога:

— Ну? Смотрели?

— Смотрели, бабуль. Всё сдали, приняты в семью единогласно.

— Я и не сомневалась. — В трубке было слышно, как Маркиз требует ужин с настойчивостью коллектора. — Кыш, обжора… Геночка, а тётка эта, воронежская, она из каких? Строгая?

— Библиотекарь. Сорок лет стажа.

— Ох ты ж. — Бабушка помолчала с уважением. — Библиотекари, они насквозь видят, у них работа такая: по обложке — в душу. Понравились?

— Кажется, да. Она велела мне отличать допрос от любви.

— Умная женщина, — заключила бабушка. — Вы вот что. Вы теперь ко мне вдвоём давайте, нечего по Москвам сидеть. Клубника вот-вот пойдёт, я твоей Лере первую грядку покажу. А в целом, порядок тут у нас.

— Порядок, бабуль, это хорошо. Скоро приедем.

Я убрал телефон и посидел, улыбаясь в пустой кухне. Конспирация в исполнении бабушки выглядела как игра в шпионов на печке, но работала между тем безотказно: её дом остался единственной точкой на карте, где я мог говорить всё. Пожалуй, самой защищённой переговорной в моей жизни.

Лера вернулась в восьмом часу, я как раз довёл до ума ужин: паста, соус из томатов с базиликом, ничего героического. Она вошла на кухню, потянула носом и остановилась.

— Чем пахнет?

— Базиликом, — сказал я.

— Точно!

За ужином она рассказывала про свой день: партнёры прислали образцы новой ткани, и половина партии пришла с браком по кромке. Лера была этим почти довольна — брак нашли на образцах, до контракта, и теперь у неё появился рычаг по цене.

— Видел бы ты лицо их представителя, — говорила она, наматывая пасту на вилку. — Он мне полчаса рассказывал про новые станки, а я ему молча выложила кромку на стол. Рулеткой прижала и лишь кивнула. Слушай, а вкусно. Ты где так соус научился?

— Жизнь научила, — сказал я чистую правду.

Она уже думала о другом, потянувшись к тарелке за добавкой, а я стоял у плиты, помешивал остатки соуса и пережидал, пока уляжется внутри. Врать оказалось делом с накопительным эффектом: каждое отдельное враньё весило граммы, но складывали их всё в один и тот же рюкзак. Рюкзак к лету заметно потяжелел.

Во вторник к обеду я забрал в пункте выдачи плоский свёрток, а к трём часам сидел за столом в перчатках, и передо мной лежал лист цвета топлёного молока.

Бумага была правильная. Неровный край, волокна коры на просвет, лёгкий кустарный перекос листа. Перо цепляло её фактуру с сухим шорохом, чернила ложились глубоко, без глянца. Я сделал пробу на обрезке — рука шла хорошо, вчерашняя тренировка держалась.

Писал я медленно, набело, потому что черновиков эта операция не предполагала: лишних листов у меня было девять. Текст я сложил в голове ещё в воскресенье, за прополкой запрета думать о делах.

'Коллеги.

Я всё ещё там, где тишина стоит дороже денег. Здоровье в полном порядке, ясности прибавилось — рекомендую, хотя никого не жду.

Как вы знаете, я люблю комфорт. Здесь его нет, и это единственное, о чём я иногда жалею. Поэтому просьба. Организуйте от холдинга благотворительный взнос, от десяти до двадцати тысяч долларов, в фонд «Подари жизнь». Исполнить до конца месяца, в открытую, от имени компании. Мне это придаст комфорта больше, чем вам кажется.

Решений по активам без меня по-прежнему не принимать.

Не скучайте.

М. П. В.'

Подпись я поставил летящим росчерком, с крупной верхней петлёй. Посидел над листом, проверяя каждую строчку глазами эксперта, которого наняли меня топить. Придраться было не к чему: рука моя, обороты мои, характер мой. «Люблю комфорт» в совете директоров знали как мою личную присказку — я произносил её годами, закрывая споры о бюджетах на офисы. Такие вещи в письме работают сильнее почерка. Почерк подделывают, присказку надо прожить.

Теперь о том, зачем всё это было нужно. Ход я вертел в голове третий день и находил ему четыре стороны, одна другой приятнее.

Сторона первая, оборонительная. Экспертиза признала прошлые письма подлинными, и каждое новое письмо теперь ложится на готовый фундамент, укрепляя версию «жив». Пока Викторов пишет, признать его умершим нельзя, а искать живого можно годами.

Сторона вторая, техническая, моя любимая. Фонд публикует крупные пожертвования в открытых отчётах. Холдинг исполнит просьбу — и через месяц я, серпуховский таксист, увижу в новостях фонда строчку с суммой и названием компании. Письмо, дошедшее до адресата, само сообщит мне об этом через публичную отчётность. Обратный канал связи, не оставляющий следов вообще: я даже гуглить буду то же, что тысячи людей.

Сторона третья, психологическая. Артур будет вынужден заплатить деньги холдинга по распоряжению человека, которого он утопил. Заплатить публично, с улыбкой, с пресс-релизом. Я знал Каспаряна двадцать лет: такие вещи он не прощал и не переваривал. Злящийся Артур делал ошибки. Я это точно знал. Грех было не воспользоваться.

Сторона четвёртая, длинная. Дети, которым фонд оплатит лечение, про наши шахматы никогда не узнают. Им и незачем. Просто в кои-то веки деньги холдинга пойдут туда, куда я их при жизни так и не собрался направить — всё было недосуг, всё казалось, что успеется. Покойником я определённо становился щедрее. Стоило умереть, чтобы это выяснить.

Конверт из той же локты я надписал печатными буквами, вложил лист, заклеил и протёр всё микрофиброй, хотя работал в перчатках с самого начала. Паранойя лишней не бывает, это мне подтвердили бы два ведомства и одна служба безопасности.

Оставалась доставка, и это был самый тонкий узел.

Серик отпадал безоговорочно. Первый канал сработал дважды, и именно поэтому туда нельзя было даже смотреть: люди Каспаряна сейчас раскапывали маршруты старых писем, перетряхивали посредников, и Земляной Вал в их списке стоял, надо думать, в первых строчках. Появиться там означало нарисовать стрелку от Катманду к себе. Каналы, как перчатки: использованные не надевают на дело.