Таксист из Forbes 7 (СИ) - Тарасов Ник

— Случайностей по два раза не бывает.

— Вот и Володя так сказал. — Она отпила кофе. — Но доказательств пока ноль, одни встречи. Спасибо тебе, кстати. Ты меня тогда не переубеждал, ты просто дал ей проговориться. Я сама увидела. Это оказалось важно — самой.

— Так надёжнее, — сказал я. — Чужим выводам человек не верит. Своим — до гроба.

Она искоса глянула на меня.

— Вот опять. Ты это откуда знаешь? Про то, как человек верит выводам. У тебя психфак в анамнезе?

— Таксопарк, — сказал я. — За смену наслушаешься столько исповедей, что любой психфак обзавидуется.

— Угу. — Она не поверила, но отстала, и это была наша обычная игра: она подкидывала вопрос, я откручивался таксистом, она делала вид, что купилась. Пока делала вид. Запас у этой игры был не бесконечный, и мы оба, кажется, это чувствовали.

Мы еще взяли кофе навынос и пошли вдоль бульвара, где липы уже отцвели и под ногами лежала пыльная зелень. День был будний, жаркий, публика неспешная: мамы с колясками, пенсионеры на лавках, курьер в желтой форме, спящий на газоне поверх своего термокороба. Обычный московский полдень, в котором мне полагалось просто идти рядом с любимой женщиной и не работать.

Работа сама нашла меня на середине бульвара.

Я поймал её боковым зрением — так ловишь красное мерцание неисправной подвески на встречке, прежде чем понимаешь, что именно увидел. На лавке под липой сидела старушка лет семидесяти пяти, в аккуратном плаще не по погоде, с большой спортивной сумкой на коленях, которую она прижимала обеими руками. Телефон она держала у уха плечом. Аура у неё была такая, что я сбился с шага.

Чёрная воронка. Настоящая, тянущая внутрь, с сиреневыми сполохами ужаса по краю. На языке у меня мгновенно встал вкус металла пополам с валидолом. Так фонит человек, которого ведут — не физически, а голосом, по проводу, шаг за шагом, из состояния в состояние. Я видел такое не так давно, в машине, с пожилой пассажиркой, которую тогда еле успел довезти до полиции вместо микрофинансовой конторы.

— Ген? — Лера проследила мой взгляд. — Что там?

— Секунду, — сказал я. — Постой тут.

Я подошёл ближе, на дистанцию чтения, и услышал обрывки её реплик в трубку. «Да, я одна… нет, никому не говорила… а курьер точно приедет?..» Голос был ровный, послушный, из тех, каким отвечают гипнотизёру. В сумке на коленях лежало что-то тяжёлое и плотное, и я почти не сомневался, что именно.

Поодаль, метрах в десяти, обнаружилась вторая часть картины. У фонарного столба топтался парень лет девятнадцати: кроссовки, рюкзак, телефон в руке, взгляд бегает. Фон у него был болотный, зелёно-бурый, со стыдом на дне и лимонным страхом поверху. Он поглядывал на старушку и на телефон попеременно и ждал команды. Дроп-курьер, которому сейчас позвонят и скажут: подходи, забирай сумку у бабушки, вот эта, в плаще.

Схема разложилась передо мной целиком, как чертёж на столе. Мне даже не понадобилось напрягать интерфейс: я знал этот механизм наизусть с той стороны, я в прошлой жизни строил куда более сложные машины по выкачиванию денег из людей, только законные. Разница между мной прежним и мошенником на проводе была в юрисдикции, не в анатомии.

Я сел на лавку рядом со старушкой. Не резко, боком, как садится уставший прохожий. И заговорил тихо, ровно, не глядя ей в лицо в упор, чтобы не спугнуть.

— Вам сказали никому не говорить, да? — Я смотрел перед собой, на бульвар. — Что кругом могут быть сообщники. Что верить можно только человеку в трубке, а всем остальным нельзя. И что деньги надо срочно перевести на безопасный счёт, пока их не украли. Всё правильно говорю?

Старушка вздрогнула и повернулась ко мне. В её чёрной воронке впервые дрогнуло — не от доверия, от растерянности.

— Вы… вы откуда…

— Потому что им всем выдают одну методичку, — сказал я так же тихо. — Слово в слово. Тот, кто в трубке, читает по бумажке, я вам её сейчас до конца доскажу. Дальше он спросит, взяли ли вы всё, что накопили. Потом скажет, что к вам едет курьер от банка или от следствия, надёжный человек. И велит отдать деньги ему, а квитанцию вам пришлют. Так?

Она смотрела на меня, и в трубке, прижатой к её плечу, что-то настойчиво зазвучало — мужской голос, торопливый.

— Можно? — Я мягко забрал у неё телефон. Поднёс к уху. Голос в динамике: «…Мария Степановна, вы куда пропали, я же просил не отвлекаться, сейчас подойдёт наш сотрудник…»

Я включил другой регистр — из прошлой жизни, которым закрывал переговоры, когда собеседник заходил слишком далеко. Холодный, без единой лишней ноты.

— Я фиксирую этот номер и IMEI устройства. Разговор записан с двенадцати сорока. Продолжим в другом месте и в другом составе.

В трубке стало тихо. Потом пошли гудки. Скрипты не рассчитаны на людей, которые говорят на языке скриптов.

— Мария Степановна? — Я вернул ей телефон. — Вас зовут Мария Степановна?

— Лидия Михайловна, — прошептала она. — Он меня Марией называл всё время. Я думала, перепутал…

— Он не путал. Он читал по списку и промахнулся строкой. — Я говорил всё так же тихо. — Лидия Михайловна, в сумке деньги? Сняли сегодня?

Она кивнула, и по её лицу пошли первые слёзы — не горя, а начинающегося понимания. Крупная сумма, вся похоронная и на чёрный день, за которыми она стояла утром в очереди в отделении, потому что «сотрудник» велел снять наличными.

— Никуда мы их не отдадим, — сказал я. — Сейчас позвоним вашему сыну. Есть сын?

— Есть. На работе он, я не хотела беспокоить…

— Побеспокоим. Для этого сыновья и нужны.

Тем временем я держал в поле зрения парня у столба. Он всё понял на моей второй фразе в трубку и начал бочком отваливать к переходу. Я поймал его взглядом через весь бульвар — прямой зрительный контакт, интерфейс подскочил втрое — и негромко, но так, чтобы дошло, окликнул:

— Стой. Ты. Да, ты.

Он замер. В его болотном фоне полыхнуло чистым страхом.

— Подойди сюда, — сказал я. — Медленно. Бежать не надо, у тебя лицо в трёх камерах уже.

Парень подошёл. Вблизи он оказался совсем мальчишкой, с прыщами на подбородке и с дрожащими руками.

— Я ничего… я просто…

— Ты просто ждал команды забрать у бабушки сумку и передать дальше. — Я смотрел на него в упор, и стыд в нём поднимался бурой волной, заливая браваду. — За две тысячи, наверное. Или за пять. Слушай меня внимательно, потому что второй раз я это говорить не буду. Сейчас ты свидетель. Через десять минут, если бы взял сумку, стал бы соучастником. Кража в особо крупном, статья взрослая, реальная. «Я только забрать» на суде не работает, это первое, что там отсекают.

— Мне сказали, это законно, — выдавил он. — Что я курьер, развожу посылки…

— Ты сам-то в это веришь? — спросил я. — Законных курьеров не учат исчезать после передачи.

Он молчал, глядя в асфальт, и я узнавал этот фон до боли. Ровно так же светился Миша не так давно, когда связался с ребятами, перепродававшими краденые велосипеды. Тот же болотный стыд, та же дырка внутри, которую подросток затыкает чужим одобрением, потому что своего взять негде.

— Долг? — спросил я тише. — За телефон, за что?

Он вскинул глаза, удивлённый попаданием.

— За телефон. Тридцать тысяч. Мамке сказать не могу, она…

— Понятно. — Я вынул из кармана визитку «Диагноста» и протянул ему. — Значит так. Сейчас ты остаёшься и рассказываешь полиции всё как было: кто написал, где договаривались, какой аккаунт. Ты не соучастник, ты свидетель, который вовремя одумался. Это большая разница, за неё держись обеими руками. А это, — я качнул визиткой, — автосервис под Серпуховом. Руки есть, спина есть. Мойке нужны люди, шиномонтажу нужны люди. Платят за простую работу, а не за грязную. Позвонишь — скажешь, что от Гены. Тридцать тысяч отработаешь за месяц честно, и спать будешь спокойно.

— Как зовут-то тебя? — спросил я.

— Никита.

— Запомни, Никита. Тебе сегодня очень повезло, что ты медленно шёл. Ещё бы минута — и этого разговора бы не было. Цени эту минуту.