Таксист из Forbes 7 (СИ) - Тарасов Ник

Формула повторилась слово в слово, и от этого повтора у меня внутри что-то натянулось. Ройтман не был человеком, повторяющим фразы без нужды. Он повторял их, как капитан повторяет барометр: не потому, что цифра новая, а потому, что она падает.

Шерп: короткое, деловое. «Ушло. Юж. напр.» Обратный отсчёт затикал вслух: письмо ушло на юг, в сторону Дели, а оттуда в горы. Двенадцать дней пошли.

Бабушка: голосовое на минуту двадцать. Клубника пошла, первую миску уже съел Маркиз, за что был отруган и не раскаялся. «Приезжайте вдвоём, я как и обещала, Лере грядку под клубнику отдам, пусть рвёт, сколько хочет. И скажи ей, чтоб в резиновых сапогах, а то у нас после дождя не пройти». Бабушка планировала наше совместное будущее в единицах грядок, и это было лучшее планирование из всех, что я слышал за месяц.

Лера: доброе утро одним словом и фотография её кофе с подписью «первый за день, без тебя невкусный». Я ответил фотографией сырников, которые она мне оставила, с подписью «ем под конвоем записки». Прилетело сердце.

Иван: тишина. Со вчерашнего «вспоминаю» — ничего. И эту тишину я отметил отдельной строкой, красным. Функции не пропадают в отпуск. Функции выполняются молча, а потом объявляются с результатом. Молчащий Иван нравился мне ровно так же, как молчащий Дроздов нравился Ройтману. За неделю у меня накопилось двое молчащих мужчин с плохими намерениями, и оба молчали профессионально, что беспокоило больше любого крика.

Захаров тоже молчал, но его молчание я записывал в другую графу. Захаров был из тех, кто в бурю ложится на дно и всплывает, когда стихает. Пока он на дне, у меня развязаны руки, и это скорее плюс.

Я допил кофе и подвёл баланс. По всем фронтам либо рост, либо затишье. Орлов платит, стройка летит, отец в семье, Лера рядом, письмо в пути, бабушка с клубникой. Слишком ровно. Жизнь научила меня, что «слишком ровно» — это пауза перед абзацем, который тебе не понравится. Я слишком долго играл на больших досках, чтобы верить в штиль. Штиль — это когда ветер меняет направление и на секунду замирает, обманывая тех, кто не ходил под парусом.

Разбирая эту ровность на составляющие, я поймал себя на неуютной мысли. Каждая линия по отдельности выглядела благополучной, но все они держались на одном допущении: что противники дают мне время. Орлов что-то копает под меня, судя по его довольному помощнику, но не спешит. Иван собирает портрет фантома, но не давит. Дроздов молчит, но пока не бьёт. Каспарян ищет, но по ложным следам. Я жил в зазоре между их подготовкой и их ударом, и зазор этот, если честно, обеспечивал не я. Его обеспечивала их неспешность, а неспешность — вещь, которую в любой момент отменяют одним звонком. Мне это состояние было знакомо с прошлой жизни: так чувствует себя игрок, у которого позиция вроде выигрышная, но время на часах утекает быстрее, чем у соперника. Пока фигуры стоят красиво. Флажок падать умеет внезапно.

Я закрыл ноутбук. Хватит с утра стратегии, стратегия хороша в меру, а сверх меры превращается в то, что Тамара Ильинична называет «накрутить себя на ровном месте».

Оставался ещё один пункт, не из почты, из-под кожи. Способность требовала своего. Системное уведомление, которое я получил зимой, никуда не делось: бросить такси и помощь людям нельзя, иначе блокировка и откаты навсегда. Должностная инструкция, выданная мне непонятно кем и не подлежащая обжалованию. После вчерашней старушки на бульваре счётчик, надо думать, обнулился, но рисковать не стоило. Я допил кофе, взял ключи и включил агрегатор. Пора было отработать смену, положенную мне по контракту с мирозданием.

Первый заказ подвернулся лёгкий и добрый, из тех, что мироздание, видимо, и имело в виду.

Молодая девушка от ветклиники до дома, с переноской на коленях. В переноске сидел щенок — месяца три, беспородный, ушастый, с забинтованной лапой. Девушка всю дорогу заглядывала в дырочки переноски и шептала туда «потерпи, маленький», а щенок в ответ поскуливал и шуршал.

И вот что интересно: рядом с ним у меня замолчал интерфейс. Не до конца, как рядом с Бароном, но заметно приглушил. Девушкина тревога, её любовь, усталость после ветеринара — всё это сгладилось, будто кто-то убавил громкость. Щенок фонил одной чистой нотой, простой и сильной, и эта нота глушила помехи вокруг, как большая собака, только тише. Малолетний коллега, подумал я. Стажёр по глушению.

— Как его зовут? — спросил я.

— Пока никак. — Девушка подняла глаза. — Я его вчера у гаражей нашла, с лапой этой. Думала, пристрою, а теперь вот… кажется, не пристрою. Прилипла.

— Не пристроите, — согласился я. — По голосу слышно.

— По какому голосу?

— По вашему. Вы ему уже «маленький» говорите. Это диагноз.

Она засмеялась, и щенок в переноске зашуршал бодрее. По дороге она рассказала, что учится на третьем курсе, снимает комнату, и как теперь быть со щенком в съёмной — не представляет, но выкинуть уже не сможет. Я посоветовал ей поговорить с хозяйкой прямо, а не тянуть: люди чаще соглашаются, чем кажется, надо только не ставить их перед фактом с порога. Совет был из моей основной, невидимой профессии, но звучал вполне по таксистски.

— А вы откуда знаете, что согласится?

— Не знаю, — честно сказал я. — Но пока не спросишь, точно нет. А как спросишь — уже пятьдесят на пятьдесят. Хорошая математика для одного вопроса.

У подъезда я не взял с неё денег за ожидание у клиники — сказал, что коллегам скидка. Девушка не поняла, а я не стал объяснять, что коллега сидит в переноске и уже честно отработал мне десять минут тишины в голове.

Отпустило после этого заказа легко, без отката. Лёгкие заказы платы не берут — берут тяжёлые, где надо лезть человеку в душу и там разгребать. Со щенком душу разгребать не пришлось: у него там и так был порядок.

Я постоял пару минут у её подъезда, глядя, как она заносит переноску в дом, и подумал, что вот из таких заказов, наверное, и складывалась моя «должностная инструкция». Спасённые от мошенников старушки и перевёрнутые судьбы шли сверх плана, а в основе лежала мелкая ежедневная починка чужих дней. Механик слушает мотор, я слушаю людей, и там, и там дело в том, чтобы поймать неисправность раньше, чем она разнесёт всё вокруг. Мироздание, выдавая мне подписку на чужие эмоции, видимо, имело в виду именно это. А компромат на Каспаряна и войну с Дроздовым я приписал к ней уже сам, по старой привычке ворочать большими досками.

Пока я стоял, позвонил Романов. Голос у отца был лёгкий, утренний.

— Сын, не отвлекаю? Я коротко. Тамара уехала, оставила тебе холодца и наказ: чтоб на июньские вы к ней в Воронеж. С Лерой. Она уже комнату готовит.

— Передай, что подумаем, — сказал я, улыбаясь. — Хотя чего думать, поедем, наверное.

— Правильный ответ, я так и передам.

Мы попрощались, и я поймал себя на том, что стою посреди двора и глупо улыбаюсь телефону. Отец звонил обсудить холодец и приглашение в Воронеж. Обыкновенный отцовский звонок, каких у меня не было ни в одной из жизней. К хорошему, оказывается, привыкаешь мгновенно, как к теплу, и совершенно не замечаешь, пока оно есть.

На стройку я всё-таки заскочил, по дороге, на двадцать минут.

Каркас ангара стоял уже почти готовый, и в утреннем свете он перестал быть скелетом: обшивку подвели с двух сторон, и здание проступило целиком, приземистое, длинное, деловое. Сварщик сыпал искрами под самой крышей, снизу тянуло горячим металлом и бетонной пылью. Крылов как обычно ходил с планшетом и на моё появление отреагировал сдержанным кивком, который у него означал высшую степень одобрения: график держался.

Палыч перехватил меня у ворот, гордый, с динамометрическим ключом наперевес, как гвардеец с алебардой.

— Ген, ты вовремя. — Он потянул меня к новому пролёту. — Гляди. Анкера я протянул все, до одного. Вот тут было сто семьдесят, я довёл до ста восьмидесяти, как в проекте. Указал Крылову, а тот лишь улыбнулся и на этот раз уже не ругался, что лезу не в своё дело.