Таксист из Forbes 7 (СИ) - Тарасов Ник

Она разложила Ивана с его блокнотом. Разложила Каспаряна перед камерами. Разложила подборку фотографий, которая прилетит мне на днях, и вознаграждение размером с ангар. А потом, между делом, без предупреждения, в темноте сама собой дописалась строчка. Короткая, летящим росчерком, я почти видел её на бумаге.

Я полежал, рассматривая эту строчку изнутри, как рассматривают чужую вещь, забытую в твоей машине. Потом осторожно, чтобы не разбудить Леру, улыбнулся в потолок. Идея пришла целиком, готовая, с адресом и подписью. С понедельника у меня появлялось новое хобби, и о нём я не собирался рассказывать никому. Даже Барону.

Глава 20

Воскресенье мы проспали, проели, прогулялись до пруда, и я запретил себе думать о делах до понедельника. Запрет продержался до вечера воскресенья, что для моих запретов рекорд.

В понедельник Лера уехала в семь сорок. Я стоял у окна с кофе и смотрел, как её машина выкатывается за ворота, а следом, выдержав дистанцию, пристраивается «Камри» Володи. Дом затих. Большой чужой дом, который с субботы полагалось называть домом без оговорок, и в котором я впервые оставался один на целый день.

Новое хобби ждало меня со вчерашней ночи.

Из принтера в кабинете я вытащил десяток листов, устроился за столом и положил перед собой ручку. Обычную шариковую, для разминки. Рука помнила. Это было главное открытие ещё зимой, когда я писал первые письма: моторика Викторова хранилась во мне отдельно от тела, как файл на внешнем диске. Требовалось только восстановить соединение.

Я снова начал с отдельных букв, по старой методике. «М» с широким первым махом — двадцать повторений. Строчная «д» с петлёй вниз, которую школьная учительница называла «поросячьим хвостиком», — двадцать повторений. Заглавная «В», у которой верхняя петля всегда выходила крупнее нижней, потому что двадцатилетний Максим решил однажды, что так подпись смотрится увереннее, и за тридцать лет привычка вросла в кость. Лист заполнялся рядами букв, как прописи первоклассника, если бывают первоклассники с почерком покойного миллиардера.

К третьему листу пошли связки. К пятому — слова. «Активы». «Совет». «Благотворительность». Рука Гены сопротивлялась всё слабее и к седьмому листу сдалась совсем: строчки полетели ровно, с наклоном вправо и с небрежностью на концах слов, которую эксперт-почерковед в своём заключении назвал «устойчивым признаком беглого письма». Приятно, когда твою работу ценят специалисты, пусть и нанятые тебя топить.

Между четвёртым листом и пятым меня унесло в нулевые года. Первый серьёзный контракт, нотариальная контора в подвале на Сретенке, и я, только переступивший двадцатилетний порог, репетирую подпись на салфетке, потому что вдруг испугался, что рука дрогнет при свидетелях. Нотариус тогда посмотрел на мои салфетки и сказал: «Молодой человек, подпись — это не картина. Подпись — это привычка бояться одинаково». Я запомнил формулировку на всю жизнь и, как выяснилось, на следующую тоже. Рука, которой я сейчас выводил петли, боялась ровно так же. Значит, подпись выйдет подлинная.

Заодно я держал в голове и техническую сторону вопроса. Почерк живёт: за год у человека плывут связки, меняется нажим, устаёт рука. Письма «из уединения» обязаны были отличаться от офисных образцов Викторова ровно настолько, насколько отличается человек, год просидевший в горах, от человека между двумя совещаниями. Чуть медленнее темп, чуть свободнее строка. Эту поправку я вносил сознательно, как вносят поправку на ветер.

На восьмом листе я остановился, потому что в тишине кабинета вдруг услышал себя со стороны. Сижу за её столом. В её доме, куда меня позавчера позвали жить. Тренирую почерк человека, о существовании которого она не знает, для операции, о которой она не узнает. В субботу я обещал себе, что вранья в этом доме будет становиться меньше. С понедельника оно прибавилось на восемь листов.

«Это почта, — сказал внутри Макс. — Обыкновенная деловая переписка. Человек пишет коллегам, просит перевести деньги на благотворительность. Святое дело».

«Ага, — сказал Гена. — Вот ей так и объяснишь. Человек пишет. Покойный. Твоей рукой. За её столом».

Спор я прекратил административным решением, потому что оба были правы, а работать надо. Компромисс вышел такой: черновики уничтожаются сразу, стол протирается, и в этом доме больше никаких тренировок. Сегодня — исключение по производственной необходимости.

Листы я сжёг в камине, все десять, по одному. Горели они быстро и охотно, пепел я разворошил кочергой до полной нечитаемости. Со стороны, наверное, выглядело готично: десять утра, солнце, мужик в трусах жжёт бумаги в камине загородного дома. Хорошо, что этого никто не видел.

Дальше требовалась матчасть. Я открыл ноутбук, поднял VPN, поверх него прокси — привычка… точнее, выучка последних месяцев, не раз спасавшая мне нервы, — и полез изучать, на чём пишут люди, живущие в Гималаях.

Ответ нашёлся за несколько минут и назывался красиво: бумага локта. Ручное литьё, кустарные мастерские, делается из коры горного кустарника, идёт на письма, свитки и туристические блокноты по всему Непалу. Фактура неровная, с волокнами, цвет от сливочного до серого. Для человека, удалившегося от мира в район Катманду, писать на такой бумаге было так же естественно, как для серпуховского таксиста — на листке из тетради в клетку.

Попутно я освежил географию легенды. Почтамт Катманду, район Тамель с его лавками для туристов, пара монастырей в долине, до которых добираются автобусом. Всё это следовало держать в голове не для письма — в письме никакой конкретики быть не могло, — а на случай, если однажды придётся отвечать на вопросы человека, побывавшего там лично. У Каспаряна в аппарате работал минимум один альпинист, я сам подписывал ему отпуска под восьмитысячники. Деталь из разряда «никогда не пригодится», но именно такие детали в моём положении и решали.

Первые письма я писал на плотной финской бумаге, купленной в канцелярском на Ворошилова, и задним числом это была недоработка: финская бумага в Гималаях смотрится как смокинг в бане. Пронесло — экспертиза смотрела на почерк, на бумагу никто внимания не обратил. Второй раз полагаться на везение я не собирался. Легенда любит фактуру, фактура делается из мелочей.

Маркетплейс выдал искомое с четвёртой попытки: «Бумага lokta ручной работы, Непал, А4, для каллиграфии и приглашений, 10 листов». Продавец из Москвы, доставка завтра в пункт выдачи. Я оформил заказ и полюбовался на цену: за десять листов кустарной коры с меня взяли как за пачку офисной на пять тысяч листов. Аутентичность всегда шла с наценкой, это я помнил ещё по прошлой жизни.

Довеском алгоритм рекомендаций немедленно предложил мне благовония, молитвенные флажки и поющую чашу со скидкой. Машина решила, что я ушёл в монахи. Знала бы она, насколько угадала: по документам, гуляющим сейчас по московским судам, я именно что монах, только очень требовательный к комфорту.

После обеда я вышел на связь с миром, потому что мир без присмотра начинал нервничать.

Толян отчитался бодро. Каркас стоял, Крылов удерживал опережение, ворота на большой пролёт обещали привезти в четверг.

— И это, шеф. Лексус приезжал, который на мойку записывался. С конторы этой, «АвтоЛайн».

— Помыли?

— По высшему разряду. Мужик ходил вокруг, вопросы задавал: чё почём, какая проходимость, довольны ли люди. Мишка ему устроил экскурсию, как ты учил: всё показал, ничего лишнего не сказал. Счёт выставили полный, без скидок. Он, по-моему, даже расстроился, что придраться не к чему.

— Пусть привыкает. Ты ему визитку дал?

— Дал. Он её так брал, будто мы ему повестку вручаем. — Толян хохотнул. — Дальше по хозяйству. Оля выложила ролик про кузовной, тот «Пассат» на стапеле, до и после. Три тысячи просмотров за сутки, из Тулы уже звонили записываться. Гриша ходит именинником, Саня сказал, что если так пойдёт, он жене наконец про свою зарплату правду расскажет.