Таксист из Forbes 7 (СИ) - Тарасов Ник

До Москвы Лера репетировала. Вслух, глядя в зеркальце козырька, она проговаривала возможные вопросы и браковала собственные ответы.

— «Чем занимаетесь?» Ткани, импорт, Узбекистан… Нет, Узбекистан звучит как оправдание. Просто ткани.

— Лер.

— «Семья?» Отец умер, с мамой созваниваюсь по воскресеньям… Господи, звучит как анкета на визу.

— Лер. Это чаепитие. Там будет наполеон.

— Наполеон тоже проиграл, между прочим. — Она захлопнула козырёк. — Расскажи мне лучше про Настю. Мне нужен союзник в зале.

Я рассказал про Настю все, что знал с прошлой встречи: маркетолог, живёт в Воронеже, обожает дядю и однажды одним репостом изменила человеческие судьбы. Лера выслушала и заявила, что с Настей они поладят. Забегая вперёд второй раз: поладили до такой степени, что к вечеру у них образовался общий чат со стикерами.

Дверь открыл Романов, и по нему было заметно, что готовился он с утра: свежая рубашка, запонки, запах одеколона по случаю. За его плечом уже стояла Тамара Андреевна в фартуке поверх строгого платья. Фартук был с петухами и в этой квартире выглядел временным, как гостевые тапочки.

— Валерия, — сказала она, и я услышал, как имя взвешивается на аптекарских весах. — Проходите. Осторожно, у нас полы скользкие, Дима натёр от волнения.

— Тамара! — сказал Романов.

— А что я такого сказала? Натёр и натёр, хозяйственный.

Из кухни выглянула Настя — двадцать восемь лет, мамины скулы — и замахала так, будто мы швартовались. С Настей мы виделись первый раз, но она уже записала меня в родню без испытательного срока.

Квартира у Романова была из тех, где книжные полки идут по стенам вместо обоев. В простенке висели фотографии: завод, какие-то люди у проходной, мать Романова в платке. Лера скользнула по корешкам взглядом и чуть замедлилась у полки с историей инженерного дела. Тамара Андреевна это движение засекла с расстояния в четыре метра, спиной, через фартук. Я видел, как в её серебристо-стальном фоне мелькнула первая тёплая искра. Прошли секунды, а экзамен уже шёл.

За стол сели в час. Стол Тамара Андреевна накрыла из расчёта на осаду среднего города: куриная лапша с домашним тестом, пирог с капустой, пирог с яблоком, холодец с хреном, картошка со шкварками. Наполеон ждал своей очереди на отдельном столике, прикрытый полотенцем, как призёр.

— Ешьте, — велела Тамара Андреевна. — Разговоры потом. Человек за едой виден лучше, чем за разговором.

Лера ела. Ела она хорошо, с уважением к процессу, и я, помнивший её на переговорах, где она за два часа выпивала полстакана воды, наблюдал за этим с гордостью тренера. На лапше Тамара Андреевна смотрела на неё искоса. На холодце — уже прямо.

— Валерия, — начала она, когда чай заварился и отступать стало некуда. — Позвольте старухе прямой вопрос. Вы что сейчас читаете?

Романов кашлянул. Я набрал воздуха для отвлекающего манёвра, но Лера успела раньше.

— Договоры поставки, — сказала она ровно. — По вечерам отчёты об их исполнении. Из книжного — начала Далио, «Принципы». Купила её в подарок Гене, месяц ждала, пока он откроет, потом плюнула и читаю сама.

Пауза длилась секунды две. Потом Тамара Андреевна повернулась ко мне с выражением, от которого в Воронеже, подозреваю, замолкали целые читальные залы.

— Месяц, Геннадий?

— Я аудиокнигами, — сказал я.

— Знаю я твои аудиокниги. «Мартин Иден» тоже был аудио. — Она обратилась к Лере, и в голосе у неё впервые прозвучало что-то похожее на союзничество: — Он на прошлый раз мне пересказал финал так бодро, что я почти поверила. Библиотекаря, милочка, обмануть можно. Сорок лет стажа обмануть нельзя.

— Я запомню, — пообещала Лера.

По моему языку прошла тонкая карамельная волна. Лерин янтарь стоял ровно, без единой лимонной ряби, и рядом с ним фон Тамары Андреевны перестраивался на глазах: сталь уходила вглубь, тепло поднималось к поверхности. Романов сидел между ними и фонил сапфиром с таким свежим янтарным подмесом, что мне хотелось зажмуриться. За этим столом мой интерфейс был примерно так же нужен, как рентген на свадьбе. Всё читалось невооружённым глазом.

Экзамен между тем шёл по билетам. Второй билет назывался «пирог».

— Тамара Андреевна, — сказала Лера, принимая добавку, — а тесто на желтках? Мякиш плотный, тяжёленький, и цвет тёплый.

Чайник в руке хозяйки замер над чашкой.

— На желтках, — медленно подтвердила она. — Восемь штук на замес. Вы печёте?

— Мама пекла. Я пока запоминаю и смотрю. У мамы легче выходило, воздушнее, но ваш мне больше нравится: он сытнее.

— Воздушный — это на белках взбитых, — сказала Тамара Андреевна, отставляя чайник вовсе. — Баловство для гостей. А на желтках — для своих, чтоб наелись…

Дальше минут десять шёл разговор, в котором я понимал примерно треть слов. Обминка, расстойка, «духовка врёт на двадцать градусов». Экзаменационная комиссия на моих глазах превратилась в двух коллег на профессиональной конференции. Настя поймала мой взгляд и показала под столом большой палец.

Пока дамы обсуждали расстойку, Романов вполголоса рассказывал мне заводское. В понедельник у него стартовала подготовка к тендеру, и он, по своему обыкновению, тревожился по графику: утром за сроки, после обеда за смету.

— Крылов твой мне снится, — пожаловался он. — Который прораб. Мне бы такого на монтаж, а то мои по объекту ходят, как по музею.

— Крылова не отдам, — сказал я. — Крылов у нас идёт с опережением, за таких на рынке бьются лопатами.

— Все вы, молодые, жадные. — Романов покосился на сестру и понизил голос ещё: — Тамара как, сильно её гоняет? Твою-то.

— Идёт по билетам. Два сдано.

— Держитесь. — Он с сочувствием вздохнул. — Меня она в семьдесят девятом невесте представляла, я до сих пор помню вопрос про Тургенева.

Про Воронеж рассказывала Настя, и выяснилось занятное: статью про честного таксиста в её городе читали. Знакомая Насти работала в автосалоне, и у них в курилке спорили, бывает ли так вообще, чтобы сервис возвращал деньги за ненужный ремонт. Настя тогда в споре ссылалась на дядю, теперь ссылалась на меня лично и требовала подробностей про Дроздова. Подробности я выдал в туристической версии, без фамилий и без поджога.

Третий билет Тамара Андреевна вытащила без предупреждения, между чаем и наполеоном.

— Вы уж простите за прямоту, Валерия. Женщина вы с положением: фирма, Москва, дом. Гена наш — из гаража, руки в мозолях. Вас эта разница не смущает?

— Тамара! — Романов положил ладонь на стол.

— Тамара Андреевна, — начал я, — давайте я…

Лера накрыла мою руку своей, спокойно, как накрывают документ, который больше не нужно обсуждать.

— Смущала бы, если бы он на эту разницу смотрел, — сказала она. — Он смотрит мимо. Я таких людей встречала дважды: он и мой отец. Отец умер, так что выбор у меня, сами понимаете, небольшой.

Тишина за столом встала плотная и уважительная. Тамара Андреевна изучала Леру поверх очков долгую секунду, потом кивнула — самой себе, коротко, как ставят печать.

— Наполеон, — объявила она и сдёрнула полотенце.

На наполеоне случился четвёртый билет, финальный.

— А внуков-то дождёмся? — спросила Тамара Андреевна, разрезая коржи. Спросила буднично, тоном «передайте сахар».

Романов издал звук, с каким проседает старый диван. Я открыл рот второй раз за вечер, и второй раз без толку.

— Дождётесь, — сказала Лера. — Но сначала я должна этого человека к себе переселить. Он у нас с пропиской в двух городах и с ночёвкой в трёх. Кочевник.

— Это у них порода такая, — неожиданно сказала Тамара Андреевна и посмотрела на брата. — Романовы. Их к месту прибивать надо, сами не прибиваются. Я Диму тридцать лет прибивала к тому, чтоб он себе новый шарф купил.

— Шарф был хороший, — сказал Романов.

— Шарф был тысяча девятьсот девяносто восьмого года, — отрезала сестра, и все засмеялись, и на смехе билет был сдан.

Потом Настя притащила альбом. Романов заёрзал, но остановить сестру с племянницей вдвоём не смог бы и Ройтман. Альбом был толстый, с уголками, и на третьей странице Лера вдруг замерла над карточкой: молодой человек у заводской проходной, тридцать лет, тёмный костюм не по размеру.