Надо попробовать еще раз. Аккуратнее. Обходным путем.
Она снова закрыла глаза. Снова вошла в медитацию. Снова дождалась тепла, появления образа, прикосновения родной души.
«Бабушка, – начала она осторожно, подбирая слова, как сапер подбирает провода. – Расскажи про ваш мир? Куда ведут все пути?»
Эффект был мгновенным и сокрушительным.
Ее не просто выкинуло из транса – ее вышвырнуло. С такой силой, что на секунду перехватило дыхание, а в ушах зазвенел высокий, ледяной звон, от которого заломило виски.
Но самое страшное случилось в тот краткий миг, когда связь еще держалась, она увидела— за образом бабушки, за этим родным, любимым лицом, за теплом и светом, там, в глубине, куда не должен был проникать ее взгляд, зияла пустота. Не тьма. Не холод. А абсолютное, всепоглощающее Ничто, лишенное каких-либо характеристик. Ничто, которое было хуже любой самой страшной тьмы, потому что тьму можно ощутить, можно назвать, можно даже испугаться. А это было отсутствием всего. Даже отсутствием самого отсутствия.
Алиса распахнула глаза, хватая ртом воздух, как утопающий. Сердце выпрыгивало из груди. Свеча на полу догорала, нервно подрагивая огоньком.
Она сидела на коврике, обхватив колени, и ее трясло. Не от холода – от ледяного ужаса, засевшего где-то в солнечном сплетении.
Это был не ответ. Это был запрет.
Это был щелчок по носу. Четкий, недвусмысленный, на уровне законов мироздания, в котором она так уверенно ориентировалась. Ей, всегда жаждавшей знаний, всегда стремившейся заглянуть за горизонт, вдруг показали дверь и сказали: «Не стучи. Даже не подходи близко».
Но хуже запрета было другое.
Сомнение.
Алиса впервые в жизни столкнулась с ситуацией, когда ее чувства не совпадали с картинкой. Тепло было настоящим, она готова была поклясться.
Любовь, исходившая от образа, была подлинной, это отзывалось в каждой клетке. Но тот холод, та пустота за спиной бабушки, тот чужой, оценивающий взгляд из-за родного лица…
Что, если это была не она?
Мысль пришла внезапно и тут же показалась чудовищной, кощунственной. Конечно, это была она! Бабушка! Кто же еще мог так любить, так греть, так принимать?
Но сомнение уже поселилось в душе. Точило, как червь точит яблоко.
А не было ли здесь подлога?
Алиса вспомнила наставника в медитации, того, светлого, мудрого, всегда говорившего правильные слова. И его слова вдруг предстали в новом свете. Они были слишком… правильными. Слишком гладкими, настойчиво успокаивающими.
«Ты на верном пути. Продолжай. Веди людей. Твое предназначение – свет».
Ни одного вопроса. Ни одного сомнения. Ни одной трещины.
И бабушка сегодня. Как только она спросила о том, что лежит за пределами дозволенного, тепло сменилось холодом, любовь – контролем, а родное лицо на миг стало маской.
Что, если это была не бабушка? Что, если кто-то использовал ее образ, чтобы направлять меня, контролировать, не пускать туда, куда мне нужно?
От этой мысли становилось дурно. Это подрывало сами основы ее мира, ее веры, ее дара. Если она не могла доверять даже бабушке, что тогда оставалось?
Алиса просидела на коврике до глубокой ночи, глядя на догорающую свечу. В голове крутились обрывки фраз, образов, ощущений. Она пыталась поймать ту тонкую грань, где настоящее тепло переходило в чужеродный холод. Где любовь становилась контролем. Где родное лицо превращалось в маску.
И чем больше она думала, тем яснее понимала— что-то не так. С ней. Или с ними. Со всем этим миром, который она считала своим.
Но сказать об этом вслух, признаться даже себе, не могла. Слишком страшно. Слишком больно.
Она встала, подошла к окну. Город спал. В ее уютной квартире висели мандалы, стояли кристаллы, лежали раскрашенные вручную барабаны для шаманских путешествий. Все эти инструменты вдруг показались ей детскими игрушками на фоне того, с чем она столкнулась. Игрушками, за которыми теперь как и за ней, кто-то наблюдает. Не с любовью. А с холодным, оценивающим вниманием сторожа, охраняющего запретную черту.
Алиса обернулась, взглянув на спальню, где спал Максим – ее якорь, ее вера в любовь и свет. Впервые за все время она почувствовала, что между ними появилась незримая стена. Стена из невысказанного, зова и неполученных ответов. И тихого, нарастающего ужаса от понимания, что некоторые двери лучше не открывать. Так как, обратно можно не вернуться.
Глава 4: Камень на дне
Солнце врывалось в спальню длинными, пыльными лучами, в которых танцевали мириады мельчайших частиц. Оно будило не резко, а ласково, касаясь век, разгоняя остатки сна. Алиса проснулась от прикосновения. Не от толчка, а от легкого, едва уловимого движения пальцев Максима по ее обнаженной спине. Он рисовал что-то бессмысленное и прекрасное, и каждый след его прикосновения был как стежок, сшивающий их ауры в единое, теплое, сонное полотно.
Она перевернулась, встретившись с ним взглядом. В его глазах было то утрошнее, немного размытое обожание, смешанное с пробуждающейся страстью. Ни слова не было сказано. Их губы встретились в медленном, сонном поцелуе, который быстро набирал глубину и жару. Его руки, большие и твердые, скользили по ее бокам, а ее пальцы впились в его волосы.
В этот раз было иначе. Не просто страсть, а что-то похожее на ритуал.
Дыхание синхронизировалось, сердца начали биться в один такт. И когда их тела соединились, возникло почти осязаемое чувство циркуляции энергии – невидимый, раскаленный круг, который бежал от его сердца к ее сердцу, опускался вниз, в точку их соединения, и снова взмывал вверх, с каждым витком становясь интенсивнее, ярче, нестерпимее. Это было похоже на самозаводящийся механизм экстаза. Оргазм накатил не волной, а взрывом, раскаленным и ослепительным, и заглушил их крики в поцелуе, завершив цикл там же, где начали – в слиянии дыхания.
Они лежали, тяжело дыша, сплетенные в один влажный, пахнущий кожей и счастьем узел. Максим нежно откинул с ее лба мокрые от испарины пряди волос. Его взгляд был мягким, полным, но затем в нем мелькнула тень беспокойства. Он видел не только блаженство на ее лице, но и что-то отстраненное, затаившееся в глубине ее широко открытых глаз, смотревших в потолок.
– Алис? – его голос был тихим, хрипловатым от недавнего напряжения. – Ты здесь?
Она моргнула, словно возвращаясь из далекого путешествия, и слабо улыбнулась.
– Я здесь. Всегда здесь с тобой.
– Не совсем, – он приподнялся на локоть, не отпуская ее. – Я же вижу. Ты замкнулась. Уже который день. Тебя что-то гложет.
Алиса вздохнула. Этот вздох шел откуда-то из самых глубин, сметая остатки утренней неги. Она повернулась к нему, ища в его глазах опору. Рассказать про зов? Нет. Горло сжалось в знакомом спазме запрета. Но молчать стало невыносимо.
– Это… с бабушкой, – выдохнула она, глядя куда-то мимо его плеча. – Я пытаюсь к ней выйти в медитации. Как раньше. А меня… выкидывает. Картинка рвется, звук пропадает. Будто кто-то нажимает стоп.
Она замолчала, собираясь с духом.
– И это заставляет меня думать…Что что-то идет не так. Раньше все было так ясно. Любовь, свет, проводничество. Никакого холода, никаких сомнений. А теперь… теперь я чувствую, будто играю в песочнице, а за забором стоит кто-то огромный и молчаливый, он ведет свою игру и мои правила его не касаются. И он не хочет, чтобы я об этом знала.
Глаза ее блестели, не от слез, а от растерянности и уязвленной гордости проводницы, которая вдруг обнаружила, что сама идет по чужой тропе с повязкой на глазах.
Максим слушал внимательно, не перебивая. Он не стал отмахиваться, говорить «показалось». Он знал ее и ее мир слишком хорошо. Вместо этого он обнял ее крепче, прижав к себе.
– Солнышко, даже у самого чистого родника на дне может лежать холодный камень. Это не значит, что родник отравлен. Это значит, что он – глубже, чем мы думали. Дай этому время.
