Новый год: Доставка до двери (СИ) - Хаан Ашира

Лежу, боясь пошевелиться, и только сглатываю сухим горлом и слушаю бешеный стук сердца у себя в ушах. И как теперь спать?!

17. Воспоминания о детстве

Я выспалась так хорошо, как не высыпалась никогда. Все-таки надо было слушаться бабушку, когда она говорила, что после того, как хорошо потрудишься — и отдыхаешь тоже отменно. Даже писк будильника не бесит, как обычно. Тем более, из кухни тянет ароматом свежеприготовленного кофе, так что в душ я впрыгиваю в таком отличном настроении, что чуть было не начинаю там петь. Но вовремя вспоминаю, что в доме есть еще Федя. С которым мы проспали как убитые рядом всю ночь. Какой приличный мужчина! Хотя сам Федор почему-то не выспался. Двигается он бодро, разогревает сырники с вишневым джемом, ставит передо мной чашку с кофе и посывает нежную пенку корицей, но при этом непрерывно зевает и иногда отключается на несколько секунд, тупо глядя в пространство. — Тебе шесть часов сна мало! — обвиняюще тыкаю в него вилкой с кусочком сырника. — А ты еще домой хотел ехать! — Мне норм-а-а-а-а-а-а-а-ально… — снова душераздирающе зевает он, и в сочленениях челюсти что-то опасно щелкает. — Просто… — Что? — смотрю на него. Он неожиданно на совершенно пустом месте смущается и отводит глаза. — Ничего… — бормочет. И тут же энергично: — Все, допивай кофе, за дело! Сегодня работать намного проще. Как будто я вошла в ритм и слилась с ним. Даже начинаю чувствовать время, чего со мной отродясь не было. За полминуты до того, как Федор говорит: «Стоп!» — я уже доделываю, наношу последние штрихи. — Может быть, я на самом деле дисциплинированная? — говорю задумчиво, зависая в пространстве и любуясь строгими и мужественными чертами лица Федора. Он бросает на меня быстрый взгляд и тут же снова утыкается в свой ноутбук. И… кажется, краснеет? — Да нет, ерунда! — заключаю я и снова склоняюсь над планшетом. Только кожа горит, и я подозреваю, что от мужских взглядов. Только доказать не могу — стоит мне поднять голову, а Федор все хмурится и смотрит в свой экран. — Перерыв на обед! — объявляет он. Я выпрямляюсь и разворачиваю плечи, выгибаю спину и кручусь на месте, чтобы размять мышцы. — Ты как-то опасно… это делаешь, — с запинкой говорит Федор. — В смысле опасно? — удивляюсь я. — Думаешь, я так позвоночник сломаю? У меня бабушка так говорила. — Н-н-нет… Ладно, неважно. Он выставляет на стол тарелки с разогретым обедом. Я принюхиваюсь и понимаю, что пахнет как-то очень знакомо и очень вкусно. — Фто это? — тыкаю я вилкой в черно-белое аппетитное месиво, уже начав жевать. — Рыба. Честная рыба, без проверок на меркантильность, — заявляет Федор, и я чуть не давлюсь этой рыбой. — Чего? Каких проверок? — Не понимаю я. Но меня сбивает кое-что другое. — Слушай! Так это же… Я поднимаю тарелку и тщательно принюхиваюсь. Неудивительно, что я сразу не узнала! — Откуда ты это добыл? — изумленно качаю головой. — Что добыл? — не понимает Федор. — Это просто… палтус. Я же сказал. — Это не просто палтус! Это бразильская мокека! С настоящим маслом денде! Не фо-бо какой-нибудь и не том ям! Настоящая экзотика даже для Москвы! — Я думал просто рыба… — присматривается он к моей тарелке. В его собственной лежит простой честный, вот точно совершенно не меркантильный бифштекс с печеным картофелем. Только мне досталась подобная редкость. — Признавайся! Откуда? — Да просто в каком-то ресторане заказал, — Федор прячет глаза. Дорого, небось. Мне даже стыдно становится, что я его тут задерживаю. Самые горячие дни для курьеров, а он возится с моим проектом. Решил меня удивить, наверное, я же столько ныла про то, что доставка невкусная. — Понимаешь… Моя бабушка как-то разжилась этим маслом и измучила всю нашу семью мокекой! Ее можно делать с треской или даже с минтаем! Даже не подозревала, как сильно я соскучилась по ней… По бабушке, конечно. Не по мокеке. Но именно в этот момент у меня перехватывает горло, и я решаю не договаривать. — А у нас… — Федор как будто понимает, что мне нужна пауза и заполняет ее своим рассказом. — У нас дома такой экзотики не было, но папа научил меня готовить самые простые блюда лет в семь. Картошку, гречку, макароны. — Папа? — удивляюсь я. — Почему не мама? — Папа у нас лучше всех готовил. — Странно… — я качаю головой. — Он был поваром? — Не совсем… Давай я чайник поставлю? — быстро переводит тему Федор, и я решаю дальше не лезть. Может быть, у него тоже слезы близко. Кто знает, с чем было связато то, что семилетний мальчик научился готовить? До конца обеденного перерыва еще целых семь минут, судя по отчету Федора, и я смотрю, как он пьет чай с зефиром, который тоже принес с собой. Мне сладкого не хочется, но руки уже чешутся, и я расписываю пластиковую термокружку снежинками и дорожками, по которым едут на велосипедах маленькие курьеры в шапочках. Вечером, когда до финала дня остается часа два, я понимаю, что Федор уже давным-давно ничего не командовал. Он практически спит сидя, глядя в пустоту перед собой. А время я отмеряю самостоятельно. Когда он так крепко покидает реальность, я даже успеваю вскипятить чайник и налить в термокружку бодрящий и согревающий чай. Бужу его, постукивая по плечу и вручаю ее. — А? — вскидывается Федор. — Что?! — Езжай домой, поспи, — прошу я. — Можешь завтра тоже не приезжать, я справлюсь. — Мы же завтра заканчиваем… — он неловко вертит кружку в руке. — Да, — киваю я. — И я очень тебе благодарна. — То есть, ты хочешь, чтобы я пропустил миг твоего и немножко моего триумфа? — немного угрожающе хмурится он, и я сразу вспоминаю, как он на меня орал из-за номера на двери. — Я хочу как лучше! — Приеду! — припечатывает он. — Но сейчас — спать! — строго говорю я. — Домой. — Понял. — Он кивает. — Домой. Все понял. Мне кажется, или он расстроен?

18. Успеваем?

Дома я выспался. Даже слишком хорошо выспался — просыпаюсь в четыре утра ни в одном глазу и еще пару часов лежу и ругаю себя за то, что вчера не сумел скрыть следов бессонной ночи. За что и был выдворен Снежинкой из рая. А сегодня по плану — последний день. И никак, никакими силами не затянуть нашу совместную работу. Ведь если Тася пропустит сроки — все было зря. Совсем все. Мопед я вчера окончательно сдал Анне Евгеньевне и стойко проигнорировал ее намекающие взгляды и наводящие вопросы. К счастью, она женщина хоть и навязчивая, но старой закалки, и имеет некоторое представление о субординации. Поэтому достаточно напомнить, что начальник тут вообще-то я — и она сникает, вздыхает и переходит на рабочие темы. Ненадолго, но я успеваю уехать. С утра я снова как штык у Снежинки с кофе и готовой едой. Вчера отцовский ресторан подвел меня с этой мексиканской рыбой. Я думал — обычный палтус, банальное и распространенное блюдо. Оказалось, редкая экзотика, к тому же любимая бабушкой Тасей, к которой я уже и сам испытываю какие-то родственные чувства. Но сегодня решил не рисковать и заказал завтрак и обед в ресторане русской кухни. И заодно тщательно проверил, чтобы в ингредиентах не значилась какая-нибудь моченая княженика или соус из крови северного оленя. Русская кухня — понятие широкое. — Каша, кофе, эклер, поехали! — командую я, усаживая Снежинку за планшет. Она уже совершенно не спорит. — Айе, капитан! — отдает мне салют и погружается в работу. Грызет кончик стилуса, покусывает губы, ерошит волосы и то и дело меняет ногу, которую подгибает под себя, ерзая на стуле. Но не отвлекается. За три дня — это ошеломительный прогресс, я еще не встречал людей, которые бы так быстро учились тому, что им совсем не подходит по характеру. Мне совсем нечего делать — книга совершенно готова, в нее только надо вставить несколько последних иллюстраций и отправить в редакцию. Поэтому заняться мне совершенно нечем, кроме как подсматривать украдкой за Снежинкой, которая сегодня в новом платье. Удивительно нежном, совсем летнем, и больше не в стиле «пинап». Скорее что-то из девятнадцатого века — в таком могла бы бегать по саду Татьяна Ларина. Сверкающая снежинка между ключиц только подчеркивает хрупкость и какое-то неземное очарование Снежинки. У меня даже мысленно не хватает слов, чтобы восхититься ее красотой. Я столько просто не знаю — да и не уверен, что в каком-нибудь языке найдется достаточно. Невыносимо хочется дотронуться до нее, чтобы проверить — настоящая? Или просто вихрь снежинок смешался с весенней метелью вишневых лепестков и обрел очертания женщины? А ну как рассыплется обратно на снежинки и лепестки? Нет, лучше тогда не дотрагиваться, а любоваться издалека. Хотя уху из стерляди Тася уплетает как вполне земная и плотская девушка. И закусывает пирогами с капустой и грибами со здоровым аппетитом. — Что? — спрашивает она, дожевывая пирог. — Что ты так смотришь? Хочу ответить — «Потому что красивая», но язык прилипает к нёбу, а в голову лезет какая-то ерунда про рабочую обстановку, про разницу в социальном положении… Хотя и сам не понимаю, в какую сторону разница-то? Она думает, что я простой курьер, а я… Непростой. Хоть бросай весь бизнес и устраивайся настоящим курьером. Говорят, самые бодрые ребята на мопедах могут нынче зарабатывать как топ-менеджеры, если не ленятся. — Немного осталось, — говорю я наконец, как будто именно это и хотел сказать. — Давай поднажмем. И мы поднажимаем. Пропускаем целый перерыв на чай, хотя у меня в запасе есть еще пирожки — на этот раз с облепихой и малиной. И заканчиваем за полчаса до дедлайна. Раскидываю иллюстрации, еще раз проверяю, что все картинки на местах, все рецепты в сборе, все файлы читаются, нигде верстка не поехала — хотя проверял это все уже двадцать раз. Но тут ошибиться нельзя. Скидываю Тасе, и она смотрит на меня огромными глазами. В руках стилус. Моргает. — В смысле? Все? Вообще все? — Вообще все, — киваю я. — Отсылай. Как в замедленной съемке она открывает у себя папку с готовой книгой, листает минута за минутой, рецепт за рецептом. Хочется поторопить, но я держу себя в руках. Времени еще полно. — Отсылать? — спрашивает тихо, занеся палец над кнопкой. — Я боюсь! А вдруг там что-то неправильно? — Все правильно, — терпеливо говорю я. — Проверено Федором Борисовичем Оленевым лично. Подпись, печать. Отсылай! — Ну если Федором Борисычем… — тянет она, но пальчик не опускает на кнопку. Вздыхаю и… сам тянусь. Тык — улетело. Тася ахает и хватает меня за руку, словно хочет вернуть письмо обратно. Сам не думая, что делаю, переплетаю наши пальцы и тяну ее к себе. Сердце грохочет в груди так оглушительно, что я даже не слышу, что она говорит. Вижу только, как приоткрываются искусанные на нервах губы и невыносимо, безумно, отчаянно, бесконечно хочу почувствовать, какие они на вкус. Ни на что больше не могу смотреть — только на эти губы. Розовые, припухшие, прямо сейчас приоткрывающиеся мне навстречу… Я успеваю их коснуться. Медлю буквально мгновение перед тем, как присвоить их нежность себе. Всего одно мгновение. Но именно в этот миг раздается громкое «Дзинь!» пришедшего сообщения. И Снежинка отшатывается от меня.