— Это же совсем другое. Если ты полюбишь…
— Если я уже полюбил?
Его руки на моих плечах. Сжимают. Притягивая.
В глаза смотрит так уверенно, честно.
Честно.
Понятие честь для него не пустой звук.
Он не стал бы говорить, если бы не…
— Ты меня не знаешь совсем.
— Это так важно? Свою жену я знал хорошо, мне так казалось. И до брака знал, и после… А оказалось, что не знал совсем. А ты своего мужа знала? Ведь знала?
— Знала… — шепчу, глаза опуская, но он ладонью поднимает мое лицо.
— Кира… Давай просто… пообещаем друг другу не лгать. Это… очень просто. Не лгать.
— У меня и не получится… я… не умею.
— Это прекрасно. И я. Тоже. Знаешь. Претит. Правда — она бывает с привкусом полыни. Но эта горечь — она не разрушает. Она лечит.
— Я знаю, Богдан, только… так всё стремительно, я…
— Я не тащу тебя сразу в постель. Хотя… Черт… очень хочется, знаешь, до одури. Закрываю глаза и представляю тебя. И запах твой ноздри забивает. Женский, острый, ты вот даже не чувствуешь, а я… я как волк… у меня нюх отменный.
— Боже…
— Хочу. Но торопить не стану. И вообще. Я ведь сначала должен просьбу свою выполнить, помочь тебе.
— Ты уже помог. Я… я тебе верю.
— Пока еще нет, но, думаю, скоро всё будет ясно. Не может быть иначе. Всех кого мог подключил, самые главные силы. Найдем твоего пацана, вытащим. Еще женится, внуков нам с тобой родит!
— Он… он женат, только вот…
— Расскажешь?
— Да что рассказывать. Славка подписал контракт и уехал, его жена, Диана, переехала к нам, мы решили, что так проще, ну и…
— Вот же… мразь…
На мгновение Богдан меня выпускает, долбит кулаком в стену так, что краска слезает, осыпается.
Заскакивает медсестра.
— Товарищ генерал медицинской службы… всё… всё в порядке?
— Да, простите, я тут… На ремонт деньги переведу, не переживайте.
— Да что вы! Деньги! Вы для нас столько всего сделали! Мы тут сами замажем. Вы пока не уезжаете? Там раненых привезли. Двое тяжелых. Хорошо бы вы посмотрели.
— Да, сейчас.
Сестра уходит.
Он поворачивается, берет мое лицо в ладони.
— Всё у нас будет хорошо, слышишь? Всё будет хорошо. Только верь мне, красивая, верь…
— Я… я верю.
Губы сухие, горячие, твердые, настойчивые, жадные. И поцелуй жадный. Острый. До самого нутра. И взгляд… тоже горит, плавится…
— Генерал, насчет того что… в койку… я же не отказываюсь… — Сама не знаю, как смелости хватает сказать такое. Краснею как институтка. А он ухмыляется радостно.
— Это правильно, будущая генеральша должна быть прямой и смелой, и острой, как скальпель. Но это уже про жену хирурга… Что ж, придется, Кира Георгиевна, совмещать.
— Хорошо.
Он уходит, а я не могу перестать улыбаться.
И чувствую, что теперь совершенно точно всё будет хорошо.
А потом он возвращается, и…
— Кира там… раненый… привезли… он… там документы, в общем… скорее, может, успеешь еще…
Глава 21
— Это не он… Не он… Господи… Не он… Богдан, неужели ничем помочь нельзя? Он ведь тоже… чей-то сын? Брат? Он…
— Ну, тихо, тихо… всё… Спокойно.
Крепкие руки обнимают, прижимая меня к его сильному телу.
У меня нервный срыв. Вздохнуть не могу, слезы непрерывным потоком. И молитва, молитва, которую читаю непрерывно, непрерывно…
— Отче наш, иже еси на небесех…
Он уводит меня, закрывает, прячет от всех. Слышу четкие команды медсестер, врачей, отточенные, острые, как их скальпели. А потом…
— Богдан Александрович, мыться…
— Да, да… Кира, у меня операция, я сделаю всё, что смогу, нет, я сделаю больше.
И он уходит. А я остаюсь. Одна со своим ужасом.
Если это не Слава, то где Слава?
Почему у этого парня были документы Славы? Какие еще опознавательные знаки могут быть? Как теперь искать?
Подходит медицинская сестра. Та самая, которая встречала нас тут. Настя.
Та, у которой были виды на моего Богданова.
Моего… Он разве мой? Могу ли я так считать? Может, это всё просто… просто пока он считает, что мне нужна помощь? Что я слаба? А потом… Потом всё изменится? Нет, генерал Богданов не похож на того, кто стал бы так поступать.
Почему-то у меня стойкое ощущение — он не такой.
Для него на самом деле слово — честь — не просто слово.
— Вот, возьмите…
— Что это?
— Просто чай. Сладкий, крепкий. Знаете, англичане всерьез считают, что чай лечит все болезни.
— Знаю… Сама люблю пить крепкий, сладкий иногда.
— Как вы?
— Ужасно.
— Но это не ваш сын?
Головой качаю.
— Бедные мальчишки… И не мальчишки тоже. Вообще, война… столько горя. Я не думала… Я считала, что я черствая, ну, знаете, медицинский работник должен быть немного циником, или много. Не пропускать через себя, потому что свихнуться можно. А тут… тут не получается не пропускать.
Киваю, делая глоток чая.
Я понимаю это. Всё понимаю.
Даже не представляла, что всё это вот так…
— Повезло этому парню, что сам генерал тут. Богданов на самом деле творит чудеса. Он ведь… Ничего, что я с вами о нем говорю?
— Ничего… Говорите.
— Он ведь на гражданке совсем другим занимался. Ну, то есть не на гражданке, а там… Ну, раньше. Госпиталь. Эндопротезы. Платные операции. Они на поток поставлены. А тут же совсем другое. Он ведь мог отказаться, не оперировать в принципе, это не его обязанность, он совсем другим сюда приехал заниматься. Но… Почему у нас все считают, что Богданов — царь и Бог? Потому что он видит, встает к столу, берет скальпель и делает. Устал, не устал, могу, не могу. Надо. Вот когда надо — он всегда сделает больше, чем может. За это его и уважают, и любят.
— И вы… любите? — сама не знаю, зачем спрашиваю. Просто вспоминаю ее взгляд в тот вечер.
— Люблю. Вы не переживайте, я не стану… Он же сказал, что вы жена.
— Я не жена… Я…
— Это не важно, понимаете? — она усмехается. — Он сказал, что вы жена. И всё. Больше говорить не о чем. Он так решил. И относится к вам будет как к жене. И все будут.
Вздыхаю. Чувствую, как отпускает. Немного полегче становится.
Не мой сын.
А мой…
Мой жив. С моим всё будет хорошо.
Может, это эгоистично, но так каждая мать думает.
А разве можно думать по-другому?
Надо верить. И ждать…
— Жди меня, и я вернусь, только очень жди…
Шепчу тихо. Про себя. Стихотворение всплывает в памяти, хотя учила и читала я его уже когда-то очень давно.
Я жду, сынок. Я найду.
Я тебя спасу.
Всё хорошо будет.
Всё время, пока идет операция, я сижу в коридоре. Молюсь за этого незнакомого мне паренька, который на столе борется за свою жизнь. И за генерала Богданова тоже. Потому что и он борется за жизнь.
Он выходит. Бледный, уставший, но довольный.
— Победил Костлявую.
— Богдан…
Бросаюсь к нему…
— Подожди, грязный весь… Халат снял, но пот ручьем. Пойдем ко мне.
— Куда?
— Кабинет, там рядом палата и душ в моем распоряжении.
— Пойдем. Надо… надо тебя чем-то покормить?
Улыбается широко.
— Кормить. Это, жена, хорошо, кормить… Я распоряжусь, принесут ужин. Сегодня придется тут заночевать, я думал, уедем, но поедем завтра. Придется отсюда еще нескольких тяжелых увезти, и этого парня тоже. Как раз, как придет в себя, спросим, откуда он взял документы твоего сына.
— Хорошо. Пойдем.
Богданов долго моется в душе. А я пока сервирую на столе то, что принесли из столовой. Котлеты, пюре, салат, нарезку…
Он выходит в спортивных штанах, низко сидящих, без майки. Я краснею как институтка, потому что он хорош.
Даже завидно, у мужчин красота не так сильно от возраста зависит.
Мышцы бугрятся, широченная спина, грудь, на груди волоски черные кучерявятся, и это кажется таким… таким интимным и таким родным.
Голова немного кружится. А что, если… он ведь не видел меня. Я… не молоденькая медсестричка, у которой тело упругое и грудь стоит, мне всё-таки сорок два… почти сорок три уже. Опять вспыхиваю — о чем я думаю? Я же не собираюсь с ним… Ведь об этом речи не было? Или…
