И даже ситуация с бывшим и его любовницей не кажется какой-то сложной.
Всё это ерунда.
Всё это можно пережить.
Перепрыгнуть, не оглядываясь, гордо тряхнув головой.
Измена, предательство — чепуха.
Если человек тебя предает — он не стоит ни одной твоей эмоции. Да, сразу это понять и вычеркнуть тяжело.
В моем случае, конечно, главным фактором было то, с кем именно мне изменил муж.
Этого я ему не простила. Не то, что с молодой спутался.
Не хочу о нем.
И о ней.
Сына мне надо скорее увидеть.
На ноги поставить.
Богдан поможет.
Его родители потрясающие. Мама меня вспомнила, обнимала, рассказывала мне про меня же.
— Да как забыть синеглазое чудо с косичками светлыми? Ты еще стихи читала у нас на всех праздниках. Хорошо так читала. И песни пела, с мамой, помнишь?
Киваю, помню, конечно, было дело, мама — певунья у меня. И стихи помню. Как же! Папин полк тогда взял шефство над нашей школой, а я первоклашка. Стихи я любила, учила легко. Вообще любила учиться, может, поэтому и сама учителем стала.
Я тоже помню маму Богдана. Красивая женщина. Она еще ходила летом в джинсах белых. Тогда это было ультрамодно, но редко кто носил. А она могла себе позволить. И мужа её помню. Мама моя еще папе говорила, как Виктор любит свою Нину. А сейчас с Ниной другой мужчина. Александр, генерал в отставке. Настоящий отец Богдана. И он тоже очень сильно любит его мать. И по Катюше видно, что она выросла в атмосфере любви.
Вызываюсь помочь ей принести чашки для чая, вижу, что ей хочется что-то у меня спросить, я же хорошо детей понимаю, недаром столько лет у доски с указкой и книгой.
— Тетя Кира, а вы с папой поженитесь?
Вот вопрос так вопрос. Но я была, наверное, готова.
— Катюш, мы с твоим папой не так давно познакомились, но… Если честно, наверное, да, я бы хотела быть с ним вместе.
— Вы его любите?
И к этому вопросу я готова. Потому что…
Потому что ничего бы не было без любви. Я приняла бы помощь, возможно, но на этом всё. Бескомпромиссно. Объяснила бы, что не смогу. Не буду.
А я… я в самый сложный момент своей жизни осталась с этим человеком не потому, что мне некуда идти, не потому, что он обещал поддержку, не потому, что он захотел меня получить. Потому что я увидела его душу. Услышала. Поняла и оценила.
И мужчину этого я тоже увидела.
— Люблю, — отвечаю тихо. Но смотрю прямо.
— И вы… получается, будете мне… мачехой?
— Мачехой? Номинально — да, но… это нехорошее слово. Если ты позволишь, я буду твоим другом.
— А… мамой?
— И мамой тоже. Если ты этого хочешь.
Я знала, что мама у нее есть, жива, здорова, только вот для нее любимая дочь почему-то стала обузой.
Не знаю, может, конечно, так бывает…
Но для меня это дико.
Я делаю шаг, становлюсь ближе. Рассматриваю ее лицо серьезно, потом протягиваю руки, словно приглашая в объятия.
И она идет.
Девочка, у которой нет недостатка в любви и ласке: ее любит отец, ее любят и бабушка с дедушкой. Но, конечно, ей нужна мама.
А кому не нужна мама?
— Кира, а у вас же есть дети? У вас сын? Папа сказал, что он… он военный тоже.
— Да, он военный. Служит по контракту.
Служит, я верю. Где-то там, далеко…
И мы его найдем.
Об этом я думала, обнимая дочь Богдана.
Об этом думаю сейчас.
Прилетаем мы ночью. Ночью едем по трассе с военного аэродрома в госпиталь.
Богдану нужно. А мне… мне просто необходимо.
Я не смогу ждать ни минуты.
Но ждать приходится.
В кабинете Богдана, где я уже полчаса хожу из угла в угол, заламывая руки.
Что с ним?
Как?
Почему Богдан такой?
Слава пострадал? Сильно? Нет ног? Рук? Что?
Почему мне нельзя было пойти с ним сразу?
Нет, мой генерал сказал, что там не только мой сын и ему надо будет сразу готовиться к операции, но… Но, но, но! Всегда есть это “но”!
А я хочу видеть сына!
Или…
Или снова ошибка?
Заходит знакомая мне доктор, вернее, она не совсем доктор, массажист. Ольга. Она вообще работает не в госпитале, а в санатории, даже заведует там физиотерапевтическим отделением. И муж у нее тоже генерал. Богдан мне рассказывал, что она его слепого, почти парализованного, на ноги подняла.
А если и мой Славка вот так?
Нет, не хочу думать…
— Кира, вы тут?
— Ольга, доброй ночи.
— Пойдемте.
— Можно, да? Можно?
— Можно, только…
— Что? Да говорите, что же?
— Он обгорел. Не сильно, не переживай, там всё будет нормально, восстановится, отшлифуется, где-то можно пластику. Руки-ноги тоже целы.
— А глаза?
— Глаза тоже поправим, моему Матвею сохранили зрение, и тут поможем, только…
— Да что же? Что?
— Он почти не говорит. И не помнит ничего.
— Не помнит?
— Он своих ребят из отряда помнит, что там на передовой было — помнит. А кто он и откуда…
— А как же узнали? Без документов?
— Так у него был жетон. По жетону пробили.
— Да… я поняла. А что мне делать?
— Да ничего пока не делай. Просто в палату зайди. У него лицо в бинтах, но ты не пугайся, поверь, там на самом деле ничего критично страшного.
— Хорошо, а Богдан… он где?
— Операция сложная, там генерала привезли, Соболя… он… друг моего мужа, и вашего тоже. Богдан сразу к станку, а меня вот за вами отправил.
— Спасибо вам…
— Пойдем. Хочешь, накапаю капель тебе? Успокоительных? А? Пятьдесят грамм?
— Нет, — усмехаюсь, — Спасибо, не нужно. Я… я справлюсь.
— Ну, вот и отлично, мы лучше потом возьмем, с пузыриками, да? Мне, правда, не очень можно, я же кормящая еще… На вас посмотрю. У меня, кстати, дочка старшая, как раз тут работает, в отделении. Училась на одно, а потом взяла и решила переквалифицироваться, вот учится на медицинскую сестру, сразу с практикой.
Ольга тараторит, пока мы идем по коридору, я не особо вникаю в то, что говорит, понимаю, что она меня хочет отвлечь.
Но я настолько воодушевлена тем, что увижу Славу!
Моего!
Родного!
Живого!
Моего любимого сына!
Мне больше не нужно ничего.
Только он.
Пусть даже он не вспомнит, не узнает, не поймет!
Палата небольшая. Койка широкая. Полумрак.
Он спит?
Я стараюсь двигаться тихо. Не потревожить, не испугать.
Беру стул, который стоит у изножья, ставлю, сажусь.
Аппараты работают мерно. Сердцебиение прослушивается. Всё хорошо. Пульс чуть разгоняется. Он чувствует? Слышит? Осторожно протягиваю руку, касаюсь его ладони.
Рассматриваю… Его ладошка, его, узнаю шрамики, это всё хоккей. И родинка у запястья.
Слезы беззвучно текут по щекам.
Мальчик мой.
Маленький мой.
Мой богатырь.
Такой ты вырос сильный. Красивый. Умный.
Настоящий!
Настоящий мужчина, которым я горжусь.
И я сделаю всё, чтобы ты был счастлив.
Всё…
Мне так хочется спеть ему колыбельную!
Самую простую, ту, которую пела, когда он был совсем крошкой.
Глажу его по руке, напеваю тихонечко, стараясь не всхлипывать.
— Баю-баюшки, баю, не ложися на краю…
— Мама?
Глава 25
Глава 25
Мама… Главное слово.
Слово, произнося которое, ребенок словно принимает свою судьбу, судьбу человека. И это слово по жизни будет всегда вместе с ним.
И слово. И мама…
Стою у окна в палате сына. Смотрю на него, лежащего в бинтах. Он не кажется слабым. Нет. Он сильный. Очень сильный.
И я тоже буду сильной.
Мама…
Узнал меня!
Почувствовал…
— Я не спал, мам, я слышал, что кто-то зашел. Думал, это Вика, она у меня тут порядок наводит. Мы с ней подружились. Ну, как… Она просто спрашивала, как я, интересовалась, может, мне почитать или музыку какую-то дать послушать. Но я сразу понял, что не Вика. А потом… что-то так внутри сдавило. И аромат… Я вспомнил. А потом голос… Меня словно унесло в прошлое. Где ты… отец… мы…
