— А голод не спрашивает о титуле.
— У вас есть горничные.
— Они тоже не завтракали?
Пинна вдруг пискнула:
— Я ела корку.
Марта метнула на неё взгляд. Пинна спряталась за Сивку.
Я прошла ближе к столу.
Мука была сероватой. Не испорченной, нет. Просто уставшей. Рядом стояла миска с опавшим тестом. Оно лежало тяжёлой кислой массой и пахло так печально, что мне захотелось накрыть его платком и прочитать отходную.
— Кто ставил? — спросила я.
Марта медленно повернулась ко мне.
— Что?
— Тесто. Кто ставил?
— Я.
— Вода была холодной.
Один из поварят едва слышно втянул воздух.
Марта сузила глаза.
— Вода была как надо.
— Нет. Вода была холодной, потому что очаг опять капризничал, а ждать вы не могли. Дрожжи уже слабые, мука тяжёлая, соль сыровата. Вы замесили на упрямстве, а не на тепле. Упрямство хлеб не поднимает.
Кухня затаила дыхание.
Марта смотрела на меня с выражением человека, который выбирает, чем меня удобнее убить — скалкой или взглядом.
— Сколько вам лет, миледи? — спросила она.
— Двадцать три.
— А мне пятьдесят восемь. И сорок из них я кормлю дома, где от одного завтрака зависит, будет ли хозяин добрым к полудню. Не учите меня хлебу.
— Не учу. Спасаю.
— От чего?
Я посмотрела на миску.
— От похорон.
Где-то сзади кто-то захрюкал, пытаясь сдержать смех.
Марта рявкнула:
— Тихо!
Все снова стали каменными.
Я не отступила.
Не знаю, откуда взялась смелость. Может, от голода. Может, от ночного шёпота в стене. А может, от того, что здесь, на кухне, впервые за сутки я оказалась на знакомой земле. Люди могли не хотеть меня, дракон мог считать браком только договор, но тесто — тесто врало плохо. Очаги капризничали честно. Молоко скисало по причине, а не из политической необходимости.
— Позвольте мне попробовать, — сказала я.
— Нет.
— Почему?
— Потому что вы леди.
— Сегодня я уже была не той невестой, не той женой и не той гостьей. Быть не той леди — почти отдых.
Марта уставилась на меня.
Потом медленно перевела взгляд на мои руки.
— Вы хоть раз месили тесто?
Сивка открыла рот, чтобы, вероятно, защитить мою честь, но я ответила первой:
— Я вела хозяйство Ортенов последние семь лет.
— Это не ответ.
— Да. Месила. Пекла. Солила. Квасила. Считала крупу, разводила закваску, ругалась с поставщиками, отличала хорошую муку от подмешанной мелом и однажды спасла весь яблочный урожай от плесени, потому что наша экономка решила, что проветривание погреба — буржуазная выдумка.
Марта молчала.
Потом сказала:
— Руки вымыть.
На кухне кто-то ахнул.
Я улыбнулась.
— Где?
— Сивка, воду. Пинна, фартук. Бран, новые дрожжи. Не те, что в синем горшке, эти уже померли и смердят гордостью. Живо!
Кухня взорвалась движением.
Через минуту на мне был грубый льняной фартук, рукава платья закатаны, руки вымыты до красноты. Пинна принесла табурет — видимо, чтобы я не испачкала подол слишком сильно, — но Марта одним взглядом отправила её обратно.
— Если леди хочет спасать хлеб, пусть стоит как все люди.
— Справедливо, — сказала я.
Марта поставила передо мной миску.
— Ну?
Я взяла муку в пальцы.
Слишком плотная. Сырость забралась в мешки, но не безнадёжно. Дрожжи новые, которые принёс мальчишка Бран, были лучше, хотя тоже слабоваты. Вода — вот главное. Я подошла к очагу.
Он встретил меня зелёным плевком.
Одна искра упала почти к моим ногам.
Кухня дружно отпрянула.
Я — нет.
— Доброе утро, — сказала я очагу.
Марта за моей спиной произнесла очень тихо:
— Святые угли, она с ним разговаривает.
Очаг фыркнул.
— Я знаю, ты зол, — продолжила я. — И голоден. И тебя давно кормят только дровами, хотя ты не печь в дешёвой трактирной кухне, а родовой очаг драконьего замка. Это обидно. Я бы тоже плевалась.
Зелёное пламя вытянулось выше.
Жар стал сильнее.
— Но если ты испортишь ещё одну опару, я сама вычищу тебя до камня, и мы оба будем несчастны.
Марта кашлянула.
— Миледи, вы угрожаете очагу?
— Веду переговоры.
— Угрозами?
— Он начал первым.
Очаг вдруг хлопнул. Не громко. Почти насмешливо. В глубине пламени мелькнул нормальный золотой цвет.
Я протянула ладони к теплу, поймала нужный момент и велела:
— Воду сюда.
Сивка подала кувшин.
Через полчаса кухня уже пахла иначе.
Не идеально. До идеального было далеко. Но кислая тяжесть отступала. Опара дышала. Сначала едва заметно, потом увереннее. Пузырьки поднимались к поверхности, лопались, оставляя живой дрожжевой запах. Мальчишки вытягивали шеи. Пинна смотрела на миску как на чудо. Сивка сияла так, будто лично победила древнее зло.
Марта молчала.
Это молчание было самым тревожным.
Она стояла рядом, сложив руки на груди, и наблюдала за каждым моим движением. Я чувствовала её взгляд между лопаток, когда добавляла муку. Когда солила. Когда смазывала руки маслом и начинала месить.
Тесто сначала сопротивлялось.
Всегда сопротивляется, если его напугали.
Я нажимала мягко, но уверенно. Раз. Другой. Сложить, повернуть, снова нажать. В какой-то момент каменная кухня, драконьи портреты, вчерашняя свадьба и мёртвая первая жена отступили. Остались только стол, мука, тепло очага и живое тело теста под ладонями.
— Ну вот, — прошептала я. — Ты же можешь.
— С кем вы теперь? — спросила Марта.
— С тестом.
— Оно отвечает?
— Лучше некоторых мужей.
Сивка прыснула.
Пинна уронила ложку.
Марта посмотрела на меня так, будто очень не хотела смеяться из принципа. Принцип победил, но с трудом.
— Осторожнее языком, миледи. В этом доме стены имеют привычку доносить.
— Пусть донесут, что завтрак наконец будет съедобным.
— Смело.
— Голодно.
Марта фыркнула.
И это, кажется, было её первым шагом к расположению.
Пока тесто подходило, я осмотрела кухню внимательнее. В углу стояли кувшины с молоком. Один уже явно скис, хотя по времени не должен был. Я сняла крышку, понюхала и поставила обратно.
— Коровы здоровы?
Марта нахмурилась.
— Здоровы.
— Погреб холодный?
— Ледяной.
— Тогда почему молоко киснет?
— Потому что Грейнхольм решил, что молоко должно киснуть, — сказала она. — Последние полгода так.
— Все кувшины?
— Через один. Иногда все. Иногда ни один. Как настроение.
— У дома плохое настроение.
— У дома два года плохое настроение.
Слова вылетели у неё слишком быстро.
Мы обе замолчали.
Марта отвела взгляд к очагу.
Я не стала сразу спрашивать. На кухне правду нельзя вытаскивать щипцами, как горячий противень. Обожжёшься сам и испортишь выпечку.
— Покажете кладовую? — спросила я.
— Нет.
— Почему?
— Потому что если я покажу вам кладовую, вы начнёте там тоже разговаривать с бочками.
— А они нуждаются?
— Они всегда нуждаются. Особенно бочка с солёными огурцами. Мерзкий характер.
Я улыбнулась.
Марта поняла, что сказала лишнее, и насупилась.
— Хлебом займитесь.
Когда первые караваи отправились в печь, на кухне уже почти никто не делал вид, что не смотрит. Даже те, кто сначала поглядывал с опаской, теперь подходили ближе под разными предлогами. Одному понадобилась соль. Другому тряпка. Третья служанка внезапно решила протереть стол именно рядом со мной, хотя стол и так был чист.
Я не возражала.
Пусть смотрят.
Леди в фартуке — зрелище нечастое.
Вторая жена дракона, у которой мука на щеке, — тем более.
— Миледи, у вас… — Сивка показала на своё лицо.
— Где?
— Вот тут.
Я попыталась стереть муку, размазала ещё сильнее.
Пинна хихикнула.
Марта протянула мне мокрое полотенце.
— Давайте, а то лорд решит, что мы вас уже обваляли перед жаркой.
