Разбудил меня стук.
Не осторожный ночной, а самый обычный — костяшками пальцев по двери.
— Миледи? — послышался шёпот Сивки. — Вы живы?
Я открыла глаза.
Первые несколько секунд я не понимала, где нахожусь. Над головой был каминный свод, перед лицом — край ковра, за спиной — затёкшее плечо. Потом всё вернулось: свадьба, карета, Грейнхольм, Рейнар, окно.
— Пока да, — хрипло ответила я.
Дверь приоткрылась. Сивка просунула внутрь лицо, увидела меня на полу и побледнела.
— Ох ты ж печные духи… Миледи! Вы упали?
— Нет. Я переселилась.
— На ковёр?
— Временно.
Она вошла, неся кувшин с водой и стопку белья. За ней семенила другая девочка, младше, с подносом. Обе смотрели на меня так, будто я уже стала местной легендой: новая жена дракона, первая ночь, обнаружена у камина, не мертва.
— Поставьте воду, — сказала я, поднимаясь. — И перестаньте таращиться, а то я начну чувствовать себя интереснее, чем есть.
Младшая девочка пискнула и едва не выронила поднос.
Сивка быстро отобрала его.
— Это Пинна, миледи. Она с бельевой. Не бойтесь, она всегда такая.
— Какая?
— Будто её сейчас съедят.
— В Грейнхольме это обычное состояние?
Сивка открыла рот, потом закрыла.
Пинна вдруг прошептала:
— Здесь лучше сначала бояться, миледи. Потом привыкаешь.
Я посмотрела на неё внимательнее. Тонкая, белобрысая, с красными руками от холодной воды. Лет пятнадцать, не больше.
— А ты привыкла?
Она пожала плечами.
— Я в прачечной. Там шумно. Стены меньше слышно.
Сивка так резко шикнула на неё, что вода в кувшине плеснула.
— Пинна!
— Что? Она же сама новая хозяйка.
В комнате стало тихо.
Сивка замерла.
Пинна побелела ещё сильнее, поняв, что сказала.
А очаг, мерзавец, весело треснул.
— Пока я новая жена, — сказала я спокойно. — Насчёт хозяйки замок ещё думает.
Сивка выдохнула. Пинна сглотнула.
— Простите, миледи.
— За что? Мне понравилось.
И это было правдой.
Не потому, что я жаждала титула. Просто слово “хозяйка” прозвучало в этих холодных комнатах неожиданно живо. Как тёплая кружка в озябших ладонях.
Я умылась, переоделась в простое зелёное платье — не изумрудное, нет, до изумрудов мне было далеко, скорее цвета молодой крапивы после дождя. Волосы Сивка заплела в тяжёлую косу, а потом с сомнением посмотрела на мои руки.
— Может, перчатки?
— Зачем?
— Ну… серебро вчера…
— Если в этом доме всё будет чернеть от моего прикосновения, перчаток не хватит.
Сивка не нашлась что ответить.
Завтрак мне не принесли.
Это выяснилось после того, как мы втроём постояли у двери, подождали, прислушались и поняли: по коридору никто не идёт. Ни лакей с подносом, ни горничная с чаем, ни даже вежливое оскорбление от управляющего.
— Может, забыли, — сказала Пинна.
Сивка посмотрела на неё так, будто та предложила прогуляться по крыше во время грозы.
— В Грейнхольме не забывают про завтраки.
— Значит, забыли про меня, — сказала я. — Это уже привычнее.
Сивка покраснела.
— Я сбегаю.
— Не нужно.
— Но вы же голодны!
Я была голодна. Ужин вчера вышел скорее беседой с приборами, чем едой, а ночёвка на полу не прибавляла сил. Но есть в одиночестве в дальнем крыле, ожидая, пока кто-то соизволит вспомнить о второй жене, мне вдруг расхотелось.
— Где кухня?
Сивка замерла.
Пинна просияла с таким злорадным восторгом, будто сейчас начнётся лучшее утро в её жизни.
— Миледи, — осторожно сказала Сивка, — может, лучше я сама…
— Нет.
— Госпожа Марта не любит, когда к ней входят без предупреждения.
— Прекрасно. Я тоже не люблю, когда меня не кормят без объяснений. Мы с ней найдём общую тему.
Пинна прижала поднос к груди.
— Я покажу.
— Пинна! — возмутилась Сивка.
— А что? Она всё равно найдёт. Только одна заблудится, а потом её съест северная галерея.
— Северная галерея никого не ест!
— Дядю Ромака почти съела.
— Он был пьян и уснул за доспехами.
— А утром у него сапог пропал.
— Сапоги у пьяных всегда пропадают.
Я подняла руку.
— Девочки. Кухня.
Они обе выпрямились.
Через десять минут мы шли по коридорам Грейнхольма.
Днём замок казался не менее мрачным, но чуть менее опасным. Серый свет пробивался через узкие окна, лежал на каменных плитах длинными полосами. Портреты смотрели всё так же неодобрительно. Где-то вдалеке стучали вёдра, хлопали двери, глухо перекликались слуги.
Жизнь здесь была.
Только какая-то приглушённая, будто все разговаривали через подушку.
— Здесь направо, миледи, — шепнула Пинна. — Только осторожно, ступенька.
— Почему ты шепчешь?
— Потому что мы идём на кухню через малый коридор.
— А он запрещён?
— Нет.
— Тогда почему шепчешь?
Пинна задумалась.
— Все шепчут.
Я кивнула.
Ещё один симптом.
Дом, где люди привыкают говорить шёпотом, либо хранит тайну, либо давно перестал чувствовать себя безопасным.
На повороте нас едва не сбил с ног мальчишка с корзиной поленьев. Он вылетел из боковой двери, увидел меня, споткнулся и рассыпал дрова по полу.
— Простите, миледи!
— Жив?
— Да, миледи!
— Дрова?
Он посмотрел на них с сомнением.
— Тоже.
— Тогда не кричи так, мы все справились.
Сивка за моей спиной тихо фыркнула.
Мальчишка поднял поленья и убежал, оглядываясь на меня так, будто я могла внезапно обернуться драконом. Забавно. В этом замке настоящий дракон жил уже много лет, но пугались почему-то меня.
Чем ближе мы подходили к кухне, тем явственнее становились запахи.
Дым.
Кислое молоко.
Подгоревшая каша.
Старая зола.
И где-то под всем этим — отчаянный, прекрасный запах свежего хлеба, который хотел получиться, но ему не дали.
Я ускорила шаг.
Сивка заметила.
— Миледи?
— У вас тесто умерло.
— Что?
— Тесто. Оно умерло ещё до печи.
Пинна распахнула глаза.
— Вы и тесто слышите?
— Хорошее тесто слышно всем. Плохое — тоже, просто люди делают вид, что нет.
Мы вошли в кухню.
И я сразу поняла: вот настоящее сердце Грейнхольма.
Не тронный зал, не портретная галерея, не спальни хозяев, не башни с зелёными огнями. Кухня.
Огромная, каменная, с низкими сводами и длинными столами, засыпанными мукой. Вдоль стен висели сковороды, пучки трав, связки чеснока, медные половники, тяжёлые ножи. В дальнем углу горел большой очаг — точнее, дымил, плевался искрами и делал вид, что не понимает, чего от него хотят. По комнате сновали поварята, служанки, мальчишки с водой, девицы с корзинами. Все двигались быстро, но как-то испуганно, словно каждое действие могло стать последним.
У центрального стола стояла женщина, которую невозможно было не заметить.
Широкие плечи. Седая коса, уложенная вокруг головы. Руки по локоть в муке. Лицо суровое, как налоговая ведомость. Если бы эта женщина сказала горе сдвинуться, гора, наверное, попросила бы уточнить — вправо или влево.
Марта.
Я поняла это сразу.
Она тоже поняла, кто я.
И не обрадовалась.
— Это ещё что такое? — спросила она, глядя не на меня, а на Сивку.
Сивка вытянулась.
— Госпожа Марта, леди Лиара хотела…
— Леди Лиара хотела завтрак, — сказала я.
Все на кухне замерли.
Вот буквально все.
Поварёнок с ложкой. Девица у кадки. Мальчишка у дров. Даже очаг перестал шипеть на миг, словно ему тоже стало интересно.
Марта медленно вытерла руки о фартук.
— Завтрак для господ подают в малой столовой.
— Мне не подали.
— Значит, был приказ.
— Чей?
— Не мой.
— Уже легче. Я бы расстроилась, если бы вы лично решили морить меня голодом.
У Марты чуть дрогнула бровь.
Сивка сзади задышала слишком громко.
— Миледи, — произнесла кухарка так, будто слово было плохо прожарено, — кухня не место для господ.
