— Какой предусмотрительный дом. Сначала не кормит, потом готовит меня сам.
У Марты снова дрогнул рот.
И тут дверь кухни открылась.
Разговоры оборвались.
Рейнар вошёл без предупреждения.
В тёмном утреннем камзоле, с собранными волосами, свежий и холодный, как северное утро. Он явно собирался сказать что-то управляющему, который вошёл следом, но остановился на пороге.
Потому что увидел меня.
В фартуке.
С закатанными рукавами.
С мукой на щеке.
У стола, где подходило тесто.
Его взгляд прошёлся по кухне, по Мартиному лицу, по поварятам, по очагу, который горел подозрительно золотым пламенем, и наконец вернулся ко мне.
— Леди Лиара, — произнёс он.
В голосе было столько сдержанного недоумения, что я почти пожалела, что не выгляжу ещё хуже.
— Милорд Рейнар.
— Могу я узнать, что вы делаете на кухне?
— Завтракаю.
Он посмотрел на пустой стол передо мной.
— Не вижу завтрака.
— Он в процессе.
Кайр Норн за его плечом стал очень неподвижным.
— Миледи, — сказал управляющий, — вам должны были подать завтрак в комнаты.
— Должны были.
— Произошла досадная ошибка.
— Конечно. В таких домах голодные жёны обычно появляются исключительно из-за досадных ошибок.
Марта громко поставила миску на стол.
— Леди помогла с хлебом, милорд, — сказала она.
Рейнар перевёл на неё взгляд.
— Помогла?
По тому, как он произнёс это слово, стало ясно: Марта в его мире не принимала помощи. Марта могла дать указание, отругать, накормить, запустить черпак в голову, но не позволить новенькой леди трогать тесто.
Кухарка выдержала взгляд дракона спокойно.
— Опара поднялась.
На кухне это прозвучало как: мёртвый встал из гроба и попросил масла.
Рейнар посмотрел на очаг.
Тот, предатель, горел ровно и невинно.
— Я вижу.
— И молоко надо проверить, — добавила я. — Оно киснет не из-за погреба.
Кайр мягко вмешался:
— Хозяйственные вопросы будут разобраны позже, леди Лиара. Сейчас вам лучше вернуться в свои комнаты.
Я повернулась к нему.
— Зачем?
— Отдохнуть.
— От чего? От завтрака, который мне не принесли?
Пинна за моей спиной еле слышно сказала:
— Ой.
Кайр не дрогнул.
— Я уже извинился за ошибку.
— Нет. Вы назвали её досадной.
Рейнар молчал.
Я чувствовала его внимание кожей. Он не вмешивался, и это было хуже, чем если бы приказал мне замолчать. Словно ждал, до какой стены я дойду и разобьюсь ли.
Не дождётся.
— Я хочу увидеть список утренних распоряжений, — сказала я.
Кайр вскинул брови.
— Простите?
— Кто распорядился не подавать мне завтрак. Кто назначил сонный отвар вчера вечером. Кто решил поселить меня в восточном крыле, где стены по ночам предупреждают не спать у окна. Всё это можно списать на случайности, но только если очень стараться.
В кухне стало мёртво тихо.
Марта перестала дышать.
Сивка побелела.
Рейнар медленно повернул голову ко мне.
— Что вы сказали?
Вот теперь я поняла: последнюю часть лучше было не произносить при всех.
Поздно.
— Ночью в моей комнате было холодно, — сказала я ровнее. — И стена говорила.
— Что именно?
Кайр шагнул вперёд.
— Милорд, возможно, леди Лиаре приснилось…
— Молчать, — сказал Рейнар.
Одно слово.
Негромкое.
Кайр тут же замолчал.
Впервые я увидела, как этот безупречно вежливый человек испугался.
Рейнар подошёл ближе.
Кухня расступилась перед ним. Даже Марта чуть отодвинулась, хотя сделала вид, что просто поправляет противень.
— Что сказала стена? — повторил он.
Я вытерла руки о фартук.
— “Не спи у окна. Первая тоже спала”.
По лицу Рейнара невозможно было ничего понять.
Но очаг вдруг вспыхнул ярче.
Зелёный цвет вернулся к краям пламени.
— Кто был у вашей двери ночью? — спросил он.
— Никто. Я бы услышала.
— Сивка?
Девушка вздрогнула.
— Я ушла после того, как миледи легла. Клянусь, милорд. Я не…
— Не ты, — сказала я. — Голос был из стены.
— В Грейнхольме стены не говорят, — произнёс Кайр.
Я посмотрела на него.
— Удивительно, сколько людей в этом доме уверены в вещах, которые просто не хотят слышать.
Марта тихо хмыкнула.
Рейнар не сводил с меня глаз.
— После завтрака я осмотрю ваши комнаты.
— После завтрака?
— Вы же за ним пришли.
— Да, но…
— Значит, ешьте.
Так просто.
Словно только что мы не обсуждали ночной шёпот, мёртвую первую жену и возможную угрозу в моих покоях.
Марта первая пришла в себя.
— Хлеб ещё не готов.
— Тогда я подожду, — сказал Рейнар.
Кухня пережила второй удар за утро.
Марта медленно повернулась к нему.
— Здесь?
— Да.
— На кухне?
— Если вы не против.
По её лицу было видно: она против. Очень. Но возразить хозяину, который внезапно решил ждать хлеб на кухне рядом с мукой, поварятами и новой женой в фартуке, оказалось выше даже её сил.
— Сивка, стул, — буркнула она.
— Два, — сказал Рейнар.
Я подняла брови.
Он посмотрел на меня.
— Вы тоже сядете.
— Я работаю.
— Вы моя жена, а не кухонная девка.
Марта прищурилась.
Сивка застыла со стулом в руках.
Я почувствовала, как во мне медленно, очень медленно поднимается злость.
Не горячая. Не громкая.
Та самая, которая приходит, когда тебя весь день ставят на место, а потом удивляются, что ты не благодаришь за выбранный угол.
— Милорд, — сказала я, — когда ваша жена голодна, а кухня не справляется, различия между леди и кухонной девкой становятся философскими.
Марта кашлянула в кулак.
Рейнар шагнул ближе.
— Я не разрешал вам становиться прислугой.
— А я не спрашивала разрешения быть полезной.
— Это не ваша обязанность.
— Тогда чья? Управляющий не заметил, что меня не покормили. Горничные не захотели идти в восточное крыло. Очаг на кухне плюётся зелёным пламенем, молоко киснет, хлеб не поднимается. Если все будут стоять по своим местам, милорд, ваш замок просто аккуратно умрёт по расписанию.
Кайр резко вдохнул.
Рейнар замер.
И в эту секунду я поняла, что сказала слишком много.
Не потому, что это было грубо.
Потому что это было точно.
Боль, которую я почувствовала в Грейнхольме ещё на мосту, вдруг отозвалась вокруг нас. В каменных стенах, в очаге, в столах, в крюках, на которых висели кастрюли. Будто весь замок услышал: его наконец назвали больным, а не старым, не капризным, не проклятым удобным шёпотом.
Рейнар смотрел на меня долго.
Потом сказал:
— Хлеб сначала.
Я моргнула.
— Что?
— Хлеб. Вы начали дело. Закончите.
И сел на принесённый Сивкой стул.
Кухня ожила странно, с задержкой, как часы после удара. Марта рявкнула на поварят. Пинна побежала за маслом. Сивка зачем-то трижды переставила одну и ту же чашку. Кайр остался у двери, слишком прямой, слишком бледный.
Я вернулась к столу.
Тесто поднялось.
Не пышно, как в здоровом доме. Но достаточно. Я обмяла его, разделила на караваи и булки, смазала верх водой с каплей молока, провела пальцами по краю, шепча старые слова, которым бабушка научила меня ещё в детстве.
Не заклинание даже.
Просьбу.
Поднимись, живое.
Стань тёплым.
Накорми тех, кто ждёт.
Рейнар слушал.
Я чувствовала это, хотя не смотрела на него.
— Что это за язык? — спросил он.
— Старый домашний.
— Я не слышал такого.
— Его редко используют при лордах.
— Почему?
— Лорды обычно считают, что хлеб делает печь.
Марта фыркнула.
Рейнар посмотрел на неё.
— А хлеб делает не печь?
— Если бы хлеб делала печь, милорд, мужчины давно бы отменили кухарок, — сухо сказала Марта.
