На этот раз не сдержался даже Кайр. Он опустил глаза, но я заметила, как дёрнулся уголок его рта.
Впервые за всё время в кухне стало не просто шумно.
Живо.
Когда первый каравай достали из печи, все молчали.
Он был не идеальным. Трещина сбоку, корочка чуть темнее с одной стороны, форма не такая ровная, как хотелось бы Марте. Но он пах хлебом. Настоящим. Тёплым. Сытным. Таким, от которого в животе сразу становится пусто и грустно, если тебе его не дают.
Марта взяла нож.
— Резать?
— Подождите немного, — сказала я. — Пусть дойдёт.
Она кивнула.
Не споря.
Это заметили все.
Через несколько минут она отрезала первый ломоть, намазала маслом и неожиданно протянула мне.
— Вы первая.
Я посмотрела на неё.
— Вы хозяйка кухни.
— А вы спасли завтрак. Берите, пока я не передумала.
Я взяла хлеб.
Горячий. Масло поплыло по мякишу. Я откусила и едва не закрыла глаза.
После вчерашнего пирожка, сухаря и ночного страха это был лучший хлеб в моей жизни.
— Ну? — спросила Марта.
— Соли чуть меньше, чем надо. Но жить будет.
Она громко хмыкнула.
— Дайте сюда.
Второй ломоть она протянула Рейнару.
Он принял хлеб с таким видом, будто ему вручали не завтрак, а дипломатический документ.
Попробовал.
Ничего не сказал.
Но съел весь кусок.
Марта заметила.
Я тоже.
Иногда похвала бывает очень тихой.
— Теперь, — сказала я, стряхивая муку с рук, — кладовая.
— Нет, — хором произнесли Марта, Кайр и Рейнар.
Я посмотрела на них по очереди.
— Какой единодушный дом.
— Вы не пойдёте в кладовую, пока я не осмотрю ваши комнаты, — сказал Рейнар.
— Мои комнаты не убегут.
— В этом замке я бы не поручился, — пробормотала Марта.
Я обернулась к ней.
— Вот видите. Даже вы не отрицаете.
— Я вообще старая женщина, мне можно.
Рейнар поднялся.
— Леди Лиара.
Всё.
Тем самым тоном.
Я могла спорить. Очень хотелось. Но в его лице появилось что-то такое, что заставило меня остановиться. Не приказ. Не раздражение.
Тревога.
Он пытался спрятать её за холодом, но после ночи у камина я, кажется, стала лучше слышать трещины.
— Хорошо, — сказала я. — Осмотрите комнаты. Потом кладовая.
— Потом обсудим.
— Значит, кладовая.
Капитан Орин, которого я не заметила у входа, вдруг сказал:
— Милорд, простите, но я бы на вашем месте согласился. Она всё равно найдёт способ.
Я повернулась.
Он стоял у двери кухни, опираясь плечом о косяк, и улыбался так, будто давно не видел ничего приятнее.
— Капитан, — холодно сказал Рейнар.
— Я молчу.
— Нет.
— Уже молчу.
Марта вручила ему кусок хлеба.
— Раз молчите, жуйте.
Орин взял.
— За это я вас люблю, госпожа Марта.
— Меня за хлеб все любят. Потом я открываю рот, и любовь проходит.
В кухне кто-то тихо рассмеялся.
Рейнар посмотрел вокруг.
Очень внимательно.
Мне показалось, он тоже услышал то, что услышала я: в Грейнхольме впервые за долгое время смех не испугался сам себя.
А потом очаг хлопнул.
Громко.
Из зелёного пламени вылетело что-то тёмное, маленькое и раскалённое. Оно ударилось о каменный пол, покатилось, оставляя дымный след, и остановилось у моих ног.
Все замерли.
Я наклонилась.
— Не трогайте, — резко сказал Рейнар.
Но я уже присела.
На полу лежало кольцо.
Обугленное, почерневшее, с расплавленным краем. Когда-то оно было тонким, изящным, женским. На месте камня осталась только тёмная пустота, но внутри оправы ещё тлел слабый изумрудный свет.
Я не коснулась его.
Только посмотрела.
И вдруг услышала не ушами — кожей, костями, сердцем:
Женский смех.
Потом крик.
Потом шёпот, такой слабый, что он почти рассыпался в золе:
“Верни…”
Рейнар подошёл ко мне очень медленно.
Его лицо стало белым.
Не бледным — именно белым, как первый снег на могильной плите.
— Отойдите, — сказал он.
Я подняла на него глаза.
— Это её?
Он не ответил.
И ответил всем своим молчанием.
Марта перекрестилась по-кухонному: большим пальцем коснулась лба, губ и сердца.
Сивка тихо всхлипнула.
Кайр Норн у двери выглядел так, словно сейчас рухнет.
А кольцо первой жены Изумрудного дракона лежало у моих ног, дымилось на каменном полу и светилось так, будто огонь только что вернул его не из очага.
А из чьей-то смерти.
Глава 4. Портрет Элианы
Кольцо лежало на полу между мной и Рейнаром.
Маленькое, обугленное, почти жалкое — и оттого страшнее любой драконьей клятвы. От него поднимался тонкий дымок, пахнущий не металлом и не гарью, а мокрыми цветами, которые слишком долго простояли в закрытой комнате.
Никто не двигался.
Даже кухня, ещё минуту назад живая, шумная, пахнущая хлебом и маслом, замерла так, будто нас всех накрыли стеклянным колпаком. Поварята перестали дышать. Пинна вцепилась пальцами в край стола. Сивка смотрела на кольцо огромными глазами, полными такого ужаса, будто это не украшение первой жены выкатилось из очага, а сама покойница решила прийти к завтраку.
Рейнар стоял рядом со мной.
Слишком близко.
Я чувствовала жар его тела, но сам он казался ледяным. Лицо без кровинки, губы сжаты, зелёные глаза потемнели почти до чёрного. Внутри зрачков метнулась узкая вертикальная щель — и исчезла.
— Все вон, — сказал он.
Тихо.
Так тихо, что приказ прозвучал не громче падающей золы.
Но кухня сорвалась с места. Поварята, служанки, мальчишки с дровами — все ринулись к дверям, стараясь не толкаться и не смотреть на кольцо. Марта осталась. Кайр тоже. Капитан Орин у входа не пошевелился.
Рейнар даже не повернул головы.
— Я сказал — все.
— Милорд, — начал Кайр.
— Вон.
Управляющий побледнел ещё сильнее. На миг мне показалось, что он возразит. Что-то в его лице дрогнуло — страх, вина, старое знание, которое он слишком долго носил под аккуратно застёгнутым воротником. Но он только поклонился и вышел.
Орин задержался на секунду.
— Я буду за дверью.
— Нет.
— Рейнар…
— Вон, Орин.
Капитан сжал челюсть, но подчинился.
Марта уходила последней. Перед тем как выйти, она посмотрела на меня — быстро, резко, будто хотела сказать: не делай глупостей. Потом перевела взгляд на Рейнара и, кажется, решила, что глупости уже начались без моего участия.
Дверь закрылась.
Мы остались вдвоём.
Втроём, если считать кольцо.
Очаг в дальнем углу больше не горел золотым. Пламя снова стало зелёным по краям, низким, нервным, как зверёк, который только что выдал чужую тайну и теперь ждёт наказания.
— Не трогайте его, — сказал Рейнар.
— Я и не трогаю.
— Даже не думайте.
Я медленно поднялась. Мука всё ещё была у меня на щеке, фартук — на платье, рукава закатаны. Наверное, я выглядела совершенно неподходяще для разговора о мёртвой первой жене: слишком живая, слишком кухонная, слишком не из той истории.
— Оно само вылетело из очага, — сказала я.
— Я видел.
— Очаг не просто так…
— Я сказал, что видел.
В его голосе появился металл.
Я замолчала.
Рейнар снял перчатку. На этот раз рука не изменилась полностью, но кожа на пальцах потемнела, под ней проступили изумрудные жилы. Он наклонился и поднял кольцо не голой рукой, а куском плотной ткани, который взял со стола. Осторожно. Почти бережно. Так поднимают не вещь, а осколок кости.
Когда кольцо оказалось в его ладони, зелёный отсвет внутри оправы вспыхнул ярче.
Рейнар резко сжал пальцы.
— Не надо, — вырвалось у меня.
Он поднял глаза.
— Что?
— Вы его сломаете.
— Оно уже сломано.
— Нет.
Я сама не знала, почему сказала это. Просто чувствовала: кольцо было не уничтожено. Оно держалось из последних сил. Как старый узелок на нитке, который нельзя дёргать, если не хочешь распустить всю ткань.
