— Тогда расскажи своё разное.
Она подошла к камину, где опять едва тлел огонёк, и начала поправлять дрова, хотя в этом не было особой нужды.
— Я тогда маленькая была. Ну, не совсем маленькая, четырнадцать. На кухне помогала, на глазах у госпожи Марты путалась. Леди Элиана была красивая. Очень. Как из тех сахарных фигурок, которые на праздники делают: смотреть страшно, вдруг испортишь.
— Добрая?
Сивка нахмурилась, будто вопрос оказался труднее, чем она думала.
— Вежливая. Это не то же самое. Она всегда благодарила, если ей подавали чай. Всегда говорила “пожалуйста”. Никогда не кричала. Но рядом с ней все равно было… — Сивка поискала слово. — Холодно. Не как с милордом, нет. Милорд сам холодный, но он хоть настоящий. А леди Элиана была будто нарисованная.
Я вспомнила портрет в коридоре.
— Она любила Рейнара?
Сивка так резко обернулась, что чуть не уронила кочергу.
— Я откуда знаю такие вещи?
— Ты же видела.
— Слуги не смотрят на господ так.
— Слуги смотрят больше всех.
Она помолчала.
— Она его боялась.
Я не удивилась. Но почему-то стало грустно.
— Он её обижал?
— Нет! — Сивка сказала это слишком быстро и слишком горячо. — Нет, миледи. Лорд Рейнар… он строгий, да. Может взглядом прибить к стенке. Но он не… не такой. Он не трогал её плохо. По крайней мере, я не слышала. А в замке всё слышно.
— Тогда чего она боялась?
Сивка опустила глаза.
— Не знаю. Может, замка. Может, драконов. Может, себя. Она иногда ходила по ночам. В оранжерею.
Я подалась вперёд.
— В оранжерею?
Сивка прикусила губу.
— Мне нельзя говорить.
— Потому что Рейнар запретил?
— Потому что здесь все делают вид, что оранжереи больше нет.
— Но она есть.
— Есть.
— Где?
— Миледи!
— Я не пойду туда сейчас.
Сивка посмотрела на меня с таким недоверием, что стало даже обидно.
— Не пойду, — повторила я. — Пока.
— Вот это “пока” мне совсем не нравится.
— Мне тоже многое не нравится. Например, дальнее крыло, отвар со сонником и мёртвые женщины у окна.
Сивка побледнела.
— Вы её видели?
— Тень.
— Может, ветки.
— Может.
Мы обе знали, что нет.
Я смыла муку с лица, переоделась в чистое платье и попыталась заняться тем, что всегда спасало меня дома: порядком. Разложила вещи в шкафу. Пересчитала книги. Поставила шкатулку с травами на столик. Нашла в сундуке бабушкину серебряную ложку и положила её отдельно, почему-то надеясь, что она не почернеет, если я возьму её в руку.
Почернела.
Не сильно. Только тонкая серая дымка прошла по черенку.
Я вздохнула.
— Прости, бабушка.
Сивка смотрела на ложку с безопасного расстояния.
— Это из-за проклятия?
— В каждом доме слово “проклятие” используют, когда не хотят разбираться.
— А если это правда проклятие?
— Тогда придётся разобраться особенно внимательно.
Она выглядела так, будто я предложила связать салфетку из молний.
После полудня мне прислали обед.
На этот раз прислали.
Поднос принёс тот самый пожилой лакей с длинным лицом. На подносе был суп, ломоть утреннего хлеба, сыр, груши и горячий чай без сонника. К чаю прилагалась маленькая записка.
Не от Рейнара.
От Марты.
“Ешьте, пока тёплое. И не суйте нос в северное крыло на пустой желудок.”
Я невольно улыбнулась.
— Что там? — спросила Сивка.
— Забота в форме угрозы.
— Значит, от госпожи Марты.
Обед я съела почти полностью. Сивка получила половину груши, Пинне мы отправили сыр, а маленький кусок хлеба я положила на блюдце у камина.
Огонь вспыхнул чуть ярче.
— Не радуйся, — сказала я ему. — Мы с тобой ещё не друзья.
Пламя коротко треснуло.
Сивка перекрестилась кухонным способом, как Марта.
Ближе к вечеру я решила выйти.
Не в северное крыло. Не в оранжерею. Не к комнатам Элианы. Я ведь обещала — не прямо, но достаточно, чтобы не начинать войну в первый же день после завтрака.
Я просто хотела пройтись.
Восточное крыло давило. После ночного шёпота и утреннего кольца сидеть в комнате было всё равно что ждать, когда стена снова заговорит первой. А я предпочитала задавать вопросы сама.
Сивка вызвалась проводить меня.
— Чтобы вы не заблудились, — сказала она.
— Или чтобы я не ушла куда нельзя?
— И это тоже.
— Честно.
— Бессмысленно врать женщине, которая слышит тесто.
Мы пошли через галерею.
Дневной свет уже уходил, и замок снова менялся. Вечером Грейнхольм становился красивее и страшнее одновременно. Тени смягчали трещины на камне, свечи зажигали золотые пятна на стенах, зелёные огни в лампах казались глубже. Но вместе с красотой приходило ощущение, что замок перестаёт притворяться обычным домом.
Он вспоминал, что старше всех нас.
Мы прошли мимо портретов предков. Я старалась не смотреть слишком пристально: в старых домах портреты иногда обижаются, если разглядывать их как мебель. Но один взгляд всё равно поймала — женщина с серебряными волосами, в зелёном платье старого покроя. В её лице было что-то от Рейнара: та же форма скул, тот же упрямый подбородок.
— Это кто?
Сивка посмотрела.
— Леди Майра. Прабабка милорда. Говорят, она однажды выгнала из замка целую делегацию короля, потому что они вошли в кладовую в грязных сапогах.
— Разумная женщина.
— А ещё сожгла мост.
— Менее разумная, но я не знаю обстоятельств.
Сивка хихикнула.
Потом мы вышли к той самой галерее, где висел портрет Элианы.
Я не планировала останавливаться.
Конечно, остановилась.
Портрет был большим, почти в человеческий рост. Днём я не успела рассмотреть его как следует. Теперь же свечи по обе стороны рамы горели ровно, и лицо первой жены проступало из полумрака нежно, ясно, почти живо.
Светлые волосы. Белая кожа. Тонкие пальцы, сложенные у пояса. Платье цвета молодой листвы, расшитое жемчугом. На груди — изумрудная брошь-лист. За спиной — стеклянные стены оранжереи и зелёная тень дерева.
Красота без единой ошибки.
Я невольно коснулась своей косы, которая успела растрепаться за день.
— Не надо так на неё смотреть, — прошептала Сивка.
— Как?
— Будто вы хуже.
Я опустила руку.
— Я не хуже.
Сказать это оказалось легче, чем почувствовать.
Портретная Элиана была всем, чем я не была: светлой, утончённой, безупречной. Её наверняка учили танцевать, улыбаться, вести переписку, выбирать правильные драгоценности к ужину. Она не стояла утром по локоть в тесте. Не спорила с кухаркой. Не входила в храм в платье сестры, пока гости шептались о подмене.
Но если присмотреться…
— Она несчастна, — сказала я.
Сивка вздрогнула.
— На портрете?
— Да.
— Все говорят, она здесь такая красивая.
— Красота и счастье редко одно и то же.
Я подошла ближе.
Художник был талантлив. Он спрятал многое, но не всё. Напряжение в плечах. Слишком крепко сцепленные пальцы. Едва заметная тень у губ. Глаза, смотрящие не на зрителя, а туда, где должен был быть выход.
И ещё одна деталь.
На правой руке Элианы не было кольца.
— Сивка.
— Да?
— Когда писали этот портрет?
— Кажется… за месяц до пожара. Или меньше.
— Она уже была женой Рейнара?
— Конечно.
— Тогда почему без кольца?
Сивка подалась ближе, прищурилась.
— Может, художник забыл?
— Художники забывают родинки. Складки. Цвет ленты. Но не обручальное кольцо у жены драконьего лорда, если портрет висит в главной галерее.
За спиной раздался голос:
— Он не забыл.
Я обернулась.
В нескольких шагах стояла леди Асмера.
Серебряная трость в руке, молочно-белые глаза направлены чуть мимо меня, тонкая спина прямая. Я не слышала, как она подошла. Сивка тут же присела в реверансе.
— Леди Асмера.
— Девочка с руками очага, — сказала старуха. — Ты слишком громко думаешь.
