Вот оно.
— Понятно, — сказала я мягко. — Тогда будем чинить хорошо.
Он посмотрел на меня впервые прямо.
В этих глазах было столько надежды и недоверия одновременно, что у меня сжалось сердце.
Я отступила в комнату.
— Заходи. Только дверь оставим открытой, чтобы никто не решил, будто я похищаю наследников вместе с мебелью.
Тави медлил.
Потом шагнул внутрь.
Он двигался бесшумно. Слишком бесшумно для ребёнка. Дети должны стучать пятками, шмыгать носом, задавать вопросы, трогать вещи. Тави шёл как маленький призрак, который давно научился не мешать живым.
Я поставила лошадку на столик у камина, достала шкатулку с травами и нитями.
— Садись, если хочешь.
Он остался стоять.
— Как хочешь.
Для начала я осмотрела сломанную ножку. Чистый разлом. Кто-то наступил или игрушка упала. Обугленный бок был старым — след не сегодняшнего повреждения. Дерево там почернело глубоко, но не рассыпалось. Я провела пальцем рядом, не касаясь ожога.
Внутри вспыхнул короткий образ.
Огонь. Мужской крик. Детские руки, прижимающие лошадку к груди. Дым, такой густой, что не видно пола. Кто-то поднимает мальчика на руки. Лошадка падает. Пламя лижет бок.
Я моргнула.
Тави смотрел на меня.
Он понял, что я что-то увидела.
— Она была с тобой при пожаре, — сказала я тихо.
Он не кивнул.
Не покачал головой.
Просто стоял, сжав кулаки.
— Хорошо, — продолжила я. — Тогда ожог трогать не будем. Это её шрам. Шрамы не всегда надо прятать.
Мальчик медленно разжал пальцы.
Я нашла тонкую деревянную щепку, клейкую смолу из шкатулки, льняную нитку и каплю очажного тепла. Огонь в камине горел внимательно. Почти ревниво.
— Поможешь? — спросила я Тави.
Он насторожился.
— Подержи вот здесь.
Он подошёл.
Наши руки оказались рядом. Его пальцы были холодными.
Я не стала говорить “не бойся”. Это глупая фраза. Если человек боится, приказ не поможет.
— Смола липкая, — предупредила я. — Если испачкаешься, Сивка потом будет ругаться, но не страшно. Она ругается быстро и без злобы.
Уголок его губ дрогнул.
Почти улыбка.
Мы чинили лошадку молча.
Я обмотала разлом нитью, вплела в неё немного тепла очага, чуть-чуть соли для крепости и одну крошку хлеба — не для магии, а потому что живым вещам нужна память о доме. Тави держал игрушку старательно, даже не моргал.
Когда ножка встала на место, я поставила лошадку на стол.
— Ну?
Она стояла.
Кривовато, но уверенно.
Я слегка толкнула её пальцем. Лошадка качнулась, не упала.
Тави смотрел на неё так, будто я вернула ему не игрушку, а кусок мира до пожара.
— Ещё не всё, — сказала я.
Я перевернула лошадку, чтобы проверить крепление снизу.
И замерла.
На обратной стороне, под брюхом, где дерево почернело от старого огня, проступали выжженные буквы.
Раньше их скрывала копоть. Теперь, когда я провела по дереву теплом, надпись проявилась тонко, неровно, будто её выводили в спешке раскалённой иглой.
“Она не умерла в огне.”
У меня похолодели руки.
Тави резко потянулся к игрушке, но остановился, не решаясь вырвать её.
— Ты знал? — прошептала я.
Он смотрел на надпись.
Глаза огромные. Лицо белое.
Молчание вокруг нас стало густым.
За открытой дверью коридор вдруг показался слишком тёмным.
— Тави, — сказала я очень тихо. — Кто это написал?
Мальчик не ответил.
Но по его щеке скатилась одна слеза.
Он быстро, зло стёр её рукавом, схватил лошадку и прижал к груди. Потом попятился к двери.
— Подожди. Я не скажу никому, если ты не хочешь.
Он остановился.
— Но мне нужно понять. Это про Элиану?
Тави зажмурился.
В стене рядом с камином что-то тихо треснуло.
Не как дрова.
Как старое стекло.
Мальчик открыл глаза, посмотрел мимо меня — туда, где над камином плясало зелёное пламя, — и впервые за всё время разомкнул губы.
Звука почти не было.
Только воздух.
Но я всё равно разобрала одно слово:
— Видел.
И тут в коридоре за его спиной раздались шаги.
Тяжёлые.
Быстрые.
Знакомые.
Тави вздрогнул так, будто его ударили. Лошадка выпала из его рук и стукнулась о пол.
На пороге появился Рейнар.
Он посмотрел сначала на мальчика. Потом на меня. Потом на деревянную лошадку у моих ног.
И на выжженные снизу слова, которые теперь были видны даже при слабом свете камина.
Лицо Изумрудного дракона стало страшно спокойным.
— Лиара, — сказал он, и впервые моё имя прозвучало не как обращение.
А как предупреждение.
Глава 5. Хозяйка без права голоса
Рейнар стоял в дверях, и в комнате сразу стало меньше воздуха.
Тави не заплакал. Не спрятался за меня. Не бросился к дяде. Он просто застыл, прижимая руки к груди так крепко, будто деревянная лошадка всё ещё была там, а не лежала на полу у моих ног выжженной правдой вверх.
“Она не умерла в огне.”
Четыре слова.
Всего четыре.
А в Грейнхольме, кажется, хватило бы и одного, чтобы рухнула стена, которую здесь два года подпирали молчанием.
Рейнар не сразу вошёл. Его взгляд был прикован к игрушке. К неровным буквам на обугленном дереве. К детской вещи, которая хранила тайну лучше взрослых.
— Тави, — произнёс он.
Мальчик вздрогнул.
Не от громкости. Рейнар говорил тихо. Но в его голосе было то, что дети слышат лучше всех: попытка удержать себя в руках.
Я наклонилась и подняла лошадку. Не стала прятать надпись. Не стала переворачивать. Просто держала на раскрытой ладони, чтобы не казалось, будто я украла чужую тайну.
— Он пришёл попросить починить игрушку, — сказала я.
Рейнар медленно перевёл взгляд на меня.
— Я вижу.
— Нет, милорд. Вы сейчас видите не это.
В его глазах вспыхнуло зелёное. Быстро, опасно.
— Не начинайте.
— Уже поздно. Начало лежит у меня в руке.
Тави сделал один крошечный шаг назад.
Я заметила. Рейнар тоже. И именно это, кажется, заставило его остановиться там, где другой мужчина уже сорвался бы на крик.
Он выдохнул. Долго. Через нос.
— Тави, иди к леди Асмере.
Мальчик не двинулся.
— Сейчас, — добавил Рейнар.
Второе слово было приказом. Не злым, но каменным.
Тави поднял глаза на меня.
Не на дядю.
На меня.
И я вдруг поняла, как страшно ему снова остаться одному со своим “видел”. Как долго это слово сидело у него в горле, царапало изнутри и не давало говорить ничем другим.
Я присела перед ним.
— Лошадка высохнет к утру, — сказала я спокойно. — Я поставлю её у камина. Никто её не заберёт.
Тави смотрел недоверчиво.
— Обещаю.
Он не кивнул.
Просто чуть разжал пальцы.
Я поставила игрушку на стол, надписью вниз. Не чтобы скрыть от Рейнара. Чтобы Тави не видел её каждую секунду.
Мальчик пошёл к двери. Когда он проходил мимо Рейнара, тот чуть поднял руку, будто хотел коснуться его плеча. Но не коснулся. Пальцы повисли в воздухе и медленно опустились.
Тави исчез в коридоре.
Сразу после этого тишина стала другой.
В ней больше не нужно было беречь ребёнка.
— Что вы ему сказали? — спросил Рейнар.
— Ничего, что могло бы его сломать.
— Это не ответ.
— А ваш вопрос не про него.
Он вошёл и закрыл дверь.
Не хлопнул. Не угрожал. Просто закрыл.
И почему-то от этого стало тревожнее.
— Лиара, — сказал он, — вы не понимаете, с чем играете.
— С игрушкой ребёнка, который два года молчит после пожара?
— С памятью, которую не следовало трогать.
— Её тронули до меня. Кто-то выжег эти слова на лошадке. Кто-то оставил её у Тави. Кто-то решил, что ребёнок должен носить это в руках и молчать.
Его лицо не изменилось.
Но пальцы сжались.
— Покажите.
Я взяла лошадку и протянула ему.
