— Простите.
— Я не сказала, что мне не нравится.
Она подошла к портрету. Трость стукнула по полу: раз, другой. Остановилась рядом со мной.
— Элиана сняла кольцо перед тем, как позировать.
— Почему?
— Сказала, оно жжёт ей палец.
Сивка тихо ахнула.
Я посмотрела на изображённую руку.
Тонкие пальцы. Пустое место.
— Рейнар знал?
— Рейнар в те месяцы знал только то, что ему позволяли знать.
В голосе Асмеры было столько сухой горечи, что я не сразу решилась спросить:
— Кто позволял?
— Все. Она. Он сам. Этот дом. Люди, которые любят тишину больше правды. Тишина удобна, Лиара. В неё можно завернуть любую мерзость и назвать приличием.
Я вспомнила мать с батистовым платочком.
— Да.
Асмера повернула ко мне лицо.
— Ты сегодня нашла кольцо.
— Не я. Очаг.
— Очаги редко отдают то, что взяли на смерть.
— Значит, он хотел, чтобы его увидели.
— Или чтобы ты увидела.
По спине прошёл холод.
— Почему я?
— Потому что ты слушаешь. Остальные давно научились не слышать.
Сивка смотрела на старуху с ужасом. Кажется, для неё такие разговоры в галерее были равны пляске на могиле.
— Рейнар запретил мне спрашивать об Элиане, — сказала я.
— Конечно.
— И трогать всё, что с ней связано.
— Естественно.
— Вы считаете, я должна послушаться?
Асмера усмехнулась.
— Я считаю, мой внук слишком долго разговаривает с женщинами приказами. Но ты, девочка, не путай упрямство с храбростью. Не всё, что закрыто, нужно открывать голыми руками.
— А чем?
— Иногда хлебом. Иногда правдой. Иногда тем, что ты не боишься назвать мёртвую женщину женщиной, а не святой.
Я посмотрела на портрет.
— Её здесь именно святой и сделали.
— Мёртвых часто украшают сильнее, чем любили живыми.
Слова прозвучали почти жестоко.
И слишком честно.
Асмера вдруг протянула руку и коснулась рамы. Не портрета — именно рамы, старого тёмного дерева с резными листьями.
— Не воюй с ней, Лиара Ортен.
— Я не собиралась.
— Собиралась. Не со зла. От боли. Ты вошла в дом, где тебе уже показали: вот первая, прекрасная, умершая, незаменимая. А ты вторая, случайная, с мукой на лице. Это плохое начало для женского сердца. Даже если сердце делает вид, что занято кладовыми.
Я не нашла что ответить.
Сивка вдруг заинтересовалась носками своих туфель.
— Я не хочу быть вместо неё, — сказала я наконец.
— Вот и не будь. Будь собой. Это раздражает сильнее, зато полезнее.
Асмера повернулась, собираясь уходить.
— Леди Асмера.
Она остановилась.
— Что случилось в ночь пожара?
Тишина в галерее изменилась.
Даже свечи будто вытянулись ровнее.
Сивка едва слышно прошептала:
— Миледи…
Слепая драконица не сразу ответила.
— Все скажут тебе, что Элиана погибла в северном крыле, когда вспыхнуло драконье пламя. Что Рейнар пытался спасти её, но опоздал. Что после этого он закрыл комнаты, оранжерею и половину себя.
— А вы?
— А я скажу, что дома редко хранят ложь из милосердия.
— Значит, это ложь?
Асмера улыбнулась без радости.
— Это удобная часть правды.
Она пошла прочь.
Трость стучала по камню всё тише.
Я осталась перед портретом Элианы и впервые за день почувствовала к ней не раздражение, не неловкость, не желание отвернуться.
Жалость.
Нет, не так.
Узнавание.
Её тоже привезли сюда по договору. Нарядили, поставили, назвали достойной. Может быть, она тоже когда-то стояла у этого портрета ещё до того, как он стал её памятником, и думала: где здесь моё место?
— Миледи, — осторожно сказала Сивка. — Может, пойдём?
— Да.
Но я задержалась ещё на миг.
— Я не пришла забирать твоё место, — тихо сказала я портрету. — Я пришла занять своё.
Сивка сделала вид, что не услышала.
А вот замок услышал.
Где-то внутри стены тихо щёлкнул замок.
Не дверной.
Скорее старый механизм, который очень давно не двигался.
Вечером Рейнар за мной не прислал.
Ужин подали в комнаты. На этот раз горячий, обильный, с нормальным хлебом и даже маленьким пирогом с капустой. Видимо, Марта решила, что после утреннего кольца мне нужно не сочувствие, а калории.
Сивка принесла поднос и осталась, пока я ела.
— В главной столовой сегодня тихо, — сообщила она.
— Ты откуда знаешь?
— Пинна слышала от Брана, а Бран носил дрова мимо.
— Надёжная сеть.
— Очень. Лучше управляющего.
Я улыбнулась.
За окном снова темнел ясень. На этот раз я велела Сивке помочь передвинуть кровать. Она сначала решила, что ослышалась.
— Кровать, миледи?
— Да.
— Она тяжёлая.
— Позовём Пинну.
— И Брана?
— И Брана.
Через двадцать минут в моей спальне происходило событие, которое, судя по лицам участников, могло войти в историю Грейнхольма: новая леди двигала кровать от окна.
Бран оказался худым мальчишкой с серьёзными ушами и способностью краснеть от любого женского взгляда. Пинна командовала им так уверенно, будто всю жизнь переставляла мебель в покоях драконьих жён. Сивка переживала, что нас всех накажут. Я держала подсвечник и иногда говорила: “Ещё чуть-чуть”.
Когда кровать наконец встала ближе к камину, комната словно выдохнула.
Не метафорически.
Именно выдохнула.
Пламя в очаге поднялось выше.
Бран уронил угол покрывала.
— Оно довольно, — прошептала Пинна.
— Я тоже, — сказала я. — Спать у окна мне не понравилось.
Все трое одновременно посмотрели на окно и сделали вид, что не испугались.
Когда они ушли, я осталась одна.
Почти сразу в дверь тихо постучали.
Я ожидала Сивку, забывшую полотенце. Или Пинну с очередным слухом. Или, в худшем случае, Кайра с вежливым напоминанием, что мебель в замке передвигают только по письменному распоряжению.
На пороге стоял мальчик.
Лет десяти. Может, одиннадцати, но выглядел младше из-за худобы. Тёмные волосы падали на лоб, глаза — зелёные, как у Рейнара, только мягче и испуганнее. На нём был простой серый камзол, слишком аккуратно застёгнутый, будто кто-то одел его для портрета, а он сбежал.
В руках он держал деревянную лошадку.
Вернее, половину лошадки.
Одна ножка отломана, бок обуглен, грива стёрта почти до гладкости.
Мы смотрели друг на друга.
Мальчик молчал.
Я тоже не стала торопить. Дети, которые приходят молча к чужим дверям в старых замках, обычно несут больше слов, чем могут произнести.
— Добрый вечер, — сказала я наконец.
Он не ответил.
Только протянул мне игрушку.
— Это мне?
Он покачал головой.
— Починить?
Медленный кивок.
Я присела, чтобы быть с ним на одном уровне.
— Как тебя зовут?
Мальчик опустил глаза.
Пальцы на игрушке побелели.
Я вспомнила план, который рассказывала сама себе ещё в детстве, когда Селия после приступов не могла говорить: не задавай вопрос, на который нужен голос.
— Ты Тави? — спросила я.
Он вздрогнул.
Потом кивнул.
Племянник Рейнара. Сын погибшего старшего брата. Мальчик, который после пожара перестал говорить и не мог обращаться в дракона. Я знала об этом по слухам, но слухи всегда делают из детей символы. Передо мной стоял не символ. Просто маленький худой мальчик с поломанной лошадкой.
— Можно посмотреть?
Он отдал игрушку.
Я взяла её осторожно. Дерево было старое, тёплое от его рук. Внутри игрушки чувствовалась привязка — детская, сильная, не магическая даже, а сердечная. Такие вещи нельзя чинить грубо. Можно склеить ножку, но если не вернуть память движения, лошадка останется мёртвой деревяшкой.
— Кто её сделал?
Тави молчал.
Но взгляд его метнулся в сторону коридора.
— Рейнар?
Он чуть нахмурился.
Нет.
— Твой отец?
Мальчик опустил глаза.
