Нежная Роза для вождей орков (СИ) - Фаолини Наташа

В углу стоит массивный деревянный сундук, окованный железом, его крышка плотно закрыта. Рядом – такой же грубый стол и одна-единственная табуретка, которая выглядит так, словно ее вырубили из цельного пня. На стене – пустая оружейная стойка. Оружие хозяина сейчас при нем, как и у его братьев.

Я подхожу ближе, всматриваясь в детали, и мое сердце сжимается от разочарования.

Ничего.

Ни единого намека на то, кто здесь живет.

Нет ни книг, ни безделушек. Ничего, что могло бы рассказать о характере хозяина. Эта комната – просто логово, место для сна, лишенное индивидуальности.

В этот момент я слышу звук, доносящийся откуда-то из-за моей спины.

Огромный темный силуэт полностью заслоняет собой свет из главного зала, и я резко оборачиваюсь.

Сердце на мгновение замирает, а потом ухает вниз с оглушительным стуком. На долю секунды во мне вспыхивает и тут же гаснет отчаянная, глупая надежда.

Пожалуйста, пусть это будет Базальт. Пожалуйста...

Но это не он.

Фигура делает шаг из коридора в комнату, и тусклый свет факела выхватывает из мрака его лицо. Шрам, пересекающий бровь. Беспокойный, хищный огонь в зеленых глазах. И широкая, торжествующая улыбка, обнажающая клыки.

Хаккар.

Он стоит в дверях, не двигаясь, просто смотрит на меня и улыбается.

– Попалась, – говорит, и его хриплый, скрежещущий голос заставляет волоски у меня на руках встать дыбом.

Я чувствую, как мои пальцы невольно сжимаются, нащупывая в кармане холодную рукоять ножа.

Но когда он делает первый медленный шаг в мою сторону, страх внутри меня уступает место чему-то другому.

Холодному, как лед, и твердому, как сталь.

Упрямству.

Я заставляю себя расслабить плечи и с гордостью поднимаю подбородок, встречая его хищный взгляд своим собственным. Я не дам ему насладиться моим страхом. Не доставлю ему такого удовольствия.

– Если сегодня я сплю здесь, – говорю я, и мой голос, на удивление, звучит ровно и спокойно, – тогда я хочу переодеться. Я вся мокрая после озера.

Я делаю паузу, а затем добавляю одно-единственное слово, вкладывая в него всю свою волю.

– Выйди.

Это срабатывает.

Широкая, торжествующая улыбка медленно сползает с лица Хаккара. Вместо нее появляется выражение почти комичного, ошеломленного недоумения.

Он смотрит на меня так, будто маленькая мышь, которую он загнал в угол, вдруг зарычала на него.

Наверное, ожидал чего угодно – слез, криков, мольбы, даже отчаянной атаки с ножом. Но точно не просьб выйти.

На мгновение он выглядит не как грозный воин, а как растерянный, сбитый с толку мальчишка.

Но растерянность на лице Хаккара длится недолго. Она сменяется темной, злой усмешкой. Спесь возвращается на его лицо, и он, кажется, решает, что моя дерзость его только забавляет.

Орк подходит ближе, сокращая расстояние между нами до одного-единственного шага. Теперь он снова нависает надо мной, огромный и пугающий.

– Это моя комната, – рокочет он, и его голос снова полон издевки. – Я и не подумаю уходить.

Он смотрит на мое мокрое, прилипшее к телу платье.

– А ты переодевайся, давай. Это я тебе разрешаю, Роза.

Чтобы унизить меня еще больше, он в насмешливом жесте протягивает руку и касается кончиками пальцев моей щеки. Его прикосновение грубое, холодное, и я с трудом сдерживаю дрожь отвращения.

И в этот момент я чувствую, что еще немного – и сорвусь.

Всего одно слово, еще один такой жест, и я упаду на каменный пол. Буду плакать, биться в истерике, скулить о том, как я хочу домой, в свою маленькую, теплую хижину…

Но помимо деревянной птички и воспоминаний о доме, единственное, что у меня осталось от отца – это гордость. Я отчетливо слышу его голос в своей голове, такой же реальный, как рокот орка передо мной.

«Гордость, Розочка, – говорил он. – Это то, что нельзя терять. Даже когда больше ничего не осталось».

Я заталкиваю слезы и отчаяние глубоко внутрь.

Выпрямляю спину.

С вызовом смотрю прямо в зеленые, полные насмешки глаза Хаккара. А тогда, не отводя взгляда, медленно поднимаю руки к шее, к завязкам на своем мокром платье.

И я с мрачным удовлетворением вижу, как Хаккар выпучивает глаза.

Глава 17

Я не даю ему времени прийти в себя. Мои пальцы, лишь на мгновение замершие на завязках, продолжают свое дело.

Медленно, с вызывающей аккуратностью, я развязываю узел на шее. Затем еще один, на талии.

Мокрое, тяжелое платье становится свободным. Я позволяю ему соскользнуть с плеч, и оно с глухим, влажным шлепком падает к моим ногам.

Я остаюсь стоять в одной тонкой, почти прозрачной от воды сорочке, которая липнет к телу, не скрывая ничего.

Хаккар наблюдает за мной с остервенелым выражением лица. Его челюсти сжаты, а в глазах полыхает темный, яростный огонь. Он зол, потому что я перехватила у него инициативу. Потому что теперь не он унижает меня, а я заставляю его смотреть.

Я поворачиваюсь к нему спиной.

Это инстинктивный жест, попытка сохранить хоть крупицу своего достоинства, спрятать от его взгляда свое лицо, которое, я уверена, пылает от смущения.

Я не вижу его, но отчетливо, каждым сантиметром кожи, чувствую на себе его взгляд. Он скользит по моей спине, по мокрым, прилипшим к лопаткам волосам, по изгибу талии.

Все тело горит, словно меня касаются не взглядом, а раскаленным железом. Я стараюсь не показывать, насколько я смущена и напугана.

Заставляю себя дышать ровно. Мои движения остаются спокойными и размеренными.

Опускаюсь на колени перед своим мешком и достаю оттуда одно из льняных платьев, то, что цвета луговых трав.

Я быстро, но без суеты, натягиваю его через голову. Сухая, прохладная ткань кажется спасением. Я поправляю юбку, расправляю рукава. Ощущение защищенности, пусть и хрупкой, возвращается.

Собравшись с духом, я поднимаюсь на ноги и поворачиваюсь к орку лицом.

Он все так же стоит на месте, но выражение его лица изменилось…

Растерянность ушла, уступив место чему-то более темному и опасному.

– Ты играешь с огнем, человечка, – его голос – низкий, хриплый рокот. – И ты понятия не имеешь, как сильно можешь обжечься.

Подняв подбородок, я смотрю ему прямо в глаза.

– Я – дочь пекаря, – тихо говорю я, и мой голос звучит на удивление ровно. – Всю свою жизнь я провела у раскаленной печи. Огонь меня не пугает, орк. Он меня кормит.

Не давая ему времени опомниться и придумать новый способ унизить меня, я делаю то, чего он точно не ждет…

Спокойно обхожу его, намеренно едва не коснувшись его плечом, и выхожу из спальни обратно в главный зал, где все так же горит очаг.

Оглядевшись, указываю на широкую каменную кушетку у очага, покрытую мехами.

– Я буду спать здесь, – объявляю я, стараясь, чтобы мой голос звучал уверенно.

Хаккар, вышедший за мной следом из комнаты, презрительно фыркает.

– Тем лучше, я бы не согласился, чтобы ты спала на моей кровати и занимала мое место, слабая человеческая женщина.

Поджав губы, я отворачиваюсь и больше не обращаю на Хаккара внимание.

Вечер опускается на гору.

После того как мы поели, напряжение немного спадает, сменяясь тяжелой усталостью. Орки, не говоря ни слова, один за другим расходятся по своим комнатам, их огромные силуэты исчезают в темных проемах.

Я остаюсь одна в огромном зале. Какое-то время я лежу на кушетке, не двигаясь, и просто прислушиваюсь к тишине, к треску догорающих поленьев в очаге.

Минуты тянутся, как часы. Когда я уверена, что все крепко спят, решаюсь.

Начинаю действовать.

Осторожно, стараясь не издать ни звука, я соскальзываю с мехов на холодный каменный пол.

Хватаю свой нож и засовываю его за пояс. Нахожу остатки жареной птицы, быстро заворачиваю их в большой сухой лист, который я приметила у очага. Сердце колотится где-то в горле, каждый шорох кажется оглушительным.

Я подкрадываюсь к огромной входной двери, протискиваюсь в щель и оказываюсь на улице.